Книга Охота читать онлайн

Реклама:


Одна ночь до Охоты

Поначалу никто не обращает особого внимания на то, что Мясо так и не появился за завтраком — он печально известен своей способностью спать несмотря ни на что. На это неоднократно жаловался его покойный сопровождающий. Только когда посуду уносят и мы все идем в лекционный зал, один из сотрудников отправляется его искать.
Все удивлены, узнав о его исчезновении, но никто не собирается по нему грустить. Нам сообщают эту новость, когда мы уже добрались до лекционного зала и слушаем, что один из старших сотрудников Института говорит о предстоящей погоде (сильный дождь и ветер). Подчиненный докладчика мелкими шажками заходит в зал и шепчет что-то начальнику. Тот встает и уходит, оставив за кафедрой своего младшего коллегу.
— Один из охотников исчез, — говорит тот и умолкает, не зная, что сказать дальше. — Несколько команд наших сотрудников сейчас обыскивают здание, пытаясь его найти. Еще одна поисковая группа прочесывает территорию снаружи. Существует вероятность того, что он стал жертвой солнечных лучей, но прошу вас пока не волноваться.
Не то чтобы кто-то собирался. Плакать по нему никто не будет: его смерть означает только, что одним конкурентом стало меньше. Радоваться, впрочем, тоже особо нечему — Мясо никто не воспринимал в качестве серьезного соперника. Если бы пропал Физкультурник или Пресс, все остальные не преминули бы это отметить.
— К сожалению, должен вам сообщить, — продолжает он, — что поскольку все сотрудники Института в данный момент заняты поиском, все запланированные на начало вечера лекции отменяются. Можете заниматься чем хотите. Имейте в виду, что бал начинается через три часа, в полночь, когда луна будет в зените. Смею предложить вам использовать это время для того, чтобы немного поспать и выглядеть отдохнувшими на балу. Уверен, вы все хотите предстать перед гостями и камерами во всем своем великолепии.
Тощий перехватывает нас на выходе из зала.
— Вы видели названия отмененных лекций? — Он наклоняется к листовке, которую держит в руке. — «Преимущества, которые может дать флора и фауна Пустоши» и «Социология геперов в пугающем окружении: как использовать их поведение для собственного успеха». Помнишь, я сказал тебе, что все это просто фальшивка — все эти лекции, экскурсии? Даже сама Охота — это просто шоу?
Я киваю, пытаясь скрыть раздражение. Он стоит прямо передо мной и, судя по всему, не имеет ни малейшего намерения меня пропускать. Начав говорить, Тощий может продолжать до бесконечности. Пепельный Июнь бросает на меня сочувственный взгляд с противоположной стороны коридора. Она опирается о стену и готовится ждать.
— Тебе нужно еще какое-то подтверждение? Они так легко отменяют лекции, это все равно что открыто сказать, что все это чушь собачья. Глазом не моргнув. Для них это просто игра. — Он проводит влажным маслянистым языком по губам. — Выпустите геперов. Просто позвольте нам до них добраться.
— Как думаете, что с ним случилось? — пытаюсь я сменить тему.
— С этим громилой? Он дурак. Пытался подражать мне. Вышел наружу, думая, что он такой же изобретательный и пробивной, как я. Что за идиот. Наверное, он намазался своим солнцезащитным кремом, сдуру решив, что это поможет. Готов биться об заклад, искать его надо снаружи — вернее то, что от него осталось, разумеется, — где-то между этим зданием и Куполом.
— Может быть, — произношу я небрежно и умолкаю, надеясь, что он наконец уйдет. — Что они вам сшили? — интересуюсь я. Тощий всеми силами выражал свое презрение к грядущему балу, и мой вопрос вполне может заставить его уйти.
— К балу? — хмыкает он. — Обычный унылый смокинг, разве что без надписи «просто какой-то скучный старик». А тебе? Что-то дорогущее и стильное, я полагаю?
— Почему вы так думаете?
— С прошлой ночи сюда толпами съезжаются журналисты. Телевизионщики, фотографы и прочие. Эта Охота с каждой минутой становится все популярней. Слышал, что они едва не дерутся из-за интервью с охотниками по ее окончании, — раздраженно говорит он. — А на балу им понадобятся в первую очередь симпатичные охотники. Включая тебя, красавчик. Тебе, наверное, достался один из этих щегольских костюмчиков.
— Вряд ли, — отвечаю я. Но он прав. Мой костюм — «Супер 220», из камвольной ткани, с шелковой подкладкой и с моим именем во внутреннем шве — во время примерки прошлой ночью показался мне королевской мантией.
— Кстати, я кое-что о тебе слышал.
— Что?
— Что ты нашел себе сообщницу. Вы вдвоем выйдете на Охоту. Ты и наша красотка.
— Красотка?
— Вот она. — Он показывает на Пепельный Июнь, которая все еще ждет меня у противоположной стены. — Все об этом говорят.
— Кто вам это сказал?
— У меня есть свои источники. Так какая у вас стратегия? — резко спрашивает он. Теперь я знаю, зачем он подошел: поговорить именно об этом. — Оторваться от всех и заставить нас гнаться за вами двоими? Или начать со всеми, а потом постепенно увеличивать скорость?
— Ну, понимаете, мы…
— Разбить геперов на две группы — разделять и властвовать? Или сбить их в кучу и сыграть на групповой истерии?
— Я не могу говорить об этом прямо сейчас.
Он молчит, как будто обдумывает мои слова.
— Скажи, — говорит он, — найдется ли у вас место для такого старого пердуна? В смысле, в вашем союзе. Может быть, у меня и не так много мышц, но мозги есть. Не хочу сказать, что вы с ней безмозглые, но у меня есть навыки, которые приходят только с опытом. Может быть, я бы вам пригодился.
— Понимаете, мы предпочитаем работать маленькой командой. Только вдвоем, откровенно говоря.
— Как там говорится? Одного легко победить, двое смогут защититься, но с тремя уже мало кто справится.
— Слушайте, я правда не знаю.
Он смотрит на меня ледяным взглядом, поворачивается и идет прочь, но, пройдя несколько шагов, останавливается.
— Я еще кое-что о тебе знаю, — произносит он. — Не думай, будто я не почуял от тебя запах гепера пару ночей назад. Не думай, будто я не в курсе, что ты каким-то образом получил доступ к мясу геперов. И правда, что творится в этой библиотеке, когда ты днем остаешься там в одиночестве? Что ты там нашел? Незаконно припасенное мясо геперов? Если это всплывет, тебе придется не слишком сладко. — Он принюхивается, раздувая ноздри. — Я все еще чувствую этот запах.
Подходит сотрудник Института, Тощий злобно смотрит на него и уходит.
— Да? — обращаюсь я к сотруднику.
— Извините, я просто хотел сообщить, что ваш смокинг готов и доставлен в ваши апартаменты. Как и вечернее платье для вашей спутницы. — Он бросает взгляд на Пепельный Июнь. Директор удовлетворил ее просьбу переодеться там.
— Хорошо.
— Еще кое-что. Когда вы пойдете из библиотеки на бал, вдоль кирпичной дорожки в ожидании вас выстроятся представители прессы.
— Это действительно необходимо?
— Приказ Директора. Когда он понял, что вы прибудете на бал в качестве пары, он распорядился, чтобы ваше появление было обставлено по высшему разряду.
— Понятно.
— Еще кое-что.
— Слушаю.
— Вам с девушкой не стоит проводить следующий день вместе.
— Откуда вы…
— Не важно, откуда мы знаем. Но Директор боится, что публика может этого не одобрить. С учетом присутствия такого количества прессы он бы желал, чтобы все охотники вели себя максимально пристойно.
— И вы…
— Сделайте так, чтобы каждый из вас проснулся завтра в своей комнате.
— Слушайте, я…
— Приказ Директора, — твердо произносит он и удаляется. Я наблюдаю за тем, как он подходит к Пепельному Июню. Короткий разговор, и он уходит окончательно. Я иду к ней.
Тощий говорит с Физкультурником и Прессом, и я слышу, как он в тех же выражениях просит принять его в их союз. Он в отчаянии. Он отчаянно жаждет плоти геперов, отчаянно нуждается в помощи. И у него нет шансов получить ни то, ни другое. Нельзя выпускать его из виду. Невозможно заранее сказать, на что способен человек, оказавшийся в отчаянном положении. Нельзя думать, что он чего-то не сделает.

Вернувшись в библиотеку, мы с Пепельным Июнем переодеваемся к балу: она в отделе периодических изданий, я у стола библиотекаря. Висевший на одной из пустых полок смокинг сидит на мне как влитой. К нему прилагаются всяческие дополнения, без которых я вполне мог бы обойтись: бриллиантовые запонки, стальные пуговицы с выбитым на них профилем правителя. Впрочем, несмотря на все это, костюм вышел впечатляющим. И мне он идет.
Из дальнего конца библиотеки доносится голос Пепельного Июня, она предупреждает меня, чтобы я не пытался подглядывать, пока она не будет готова. Она не торопится, тратит куда больше времени, чем, как мне кажется, нужно, чтобы сбросить одежду и надеть подогнанное по фигуре платье.
Прежде чем она успевает закончить, раздается стук в дверь. Входит целая толпа сотрудников.
— Макияж, — произносят они лаконично, и я жестом отправляю их к Пепельному Июню. К моему удивлению, одна из них остается со мной.
— Я займусь вашим лицом, — говорит она.
— Не думаю, — отвечаю я. Слишком велик риск, что она заметит несбритый волосок или наклонится ко мне настолько близко, что сможет почувствовать мой запах.
— Приказ Директора. Сядьте и запрокиньте голову.
— Нет. Я не собираюсь этого делать.
— Я сделаю самый легкий макияж. Его почти никто и не заметит.
— Тогда тем более нет необходимости. Я выражаюсь достаточно ясно?
Она раздраженно смотрит на меня.
— Я передам это Директору.
— Отлично, можете сказать, чтобы он сюда зашел.
Я вижу, что в ее полуприкрытых глазах кипит злоба. Она с грохотом захлопывает свой чемоданчик и присоединяется к остальным в отделе периодики. Разумеется, она ничего не расскажет Директору, ей слишком хорошо известна судьба наших сопровождающих. Наказание за неповиновение последует незамедлительно, но ему подвергнутся не охотники — у нас, по всей видимости, есть иммунитет.
Я слышу, как в дальнем конце библиотеки Пепельный Июнь пытается сопротивляться команде визажистов. Но с меньшим успехом. Они начинают работать с ней.
Я врываюсь туда, готовясь разыграть свою козырную карту — иммунитет охотника. Они тесно сгрудились вокруг Пепельного Июня и терроризируют ее требованиями вроде «Откиньтесь на спинку!», «Уберите волосы!», «Перестаньте кривить лицо!». Их спины полностью заслонили ее, все, что я вижу, — это побелевшие костяшки пальцев, стиснувших кожаные подлокотники кресла.
— Убирайтесь, — твердо и спокойно произношу я.
Они разворачиваются с удивленным и раздраженным видом.
— Это решать не ей. И не вам.
— Убирайтесь.
— Вы ответите за это перед…
— Директором? Извините, я это где-то уже слышал. А теперь убирайтесь.
Самая младшая и хрупкая из них — девушка не старше меня — судорожно сжимает сумку с косметикой. Она боится, и я неожиданно чувствую укол жалости к ней.
— Слушайте, вам не о чем беспокоиться. Оставьте здесь косметику и зеркало, мы сами справимся. А теперь уходите.
После этих слов они не сопротивляются.
— Едва спаслись, — выдыхает Пепельный Июнь, когда входная дверь закрывается. Неожиданно ее лицо искажает ужас, и она вскрикивает:
— Вон отсюда!
— Что?
— Вон отсюда!
Я кручусь вокруг своей оси, ожидая увидеть за спиной одну из визажистов.
— Да нет, ты! Закрой глаза! Я сказала, закрой глаза! А теперь вон!
— В чем дело?
— Ты не должен меня видеть сейчас. До тех пор, пока я не буду окончательно готова. Ну, ты уйдешь или нет?!
Я моргаю. Какая же она в глубине души романтичная. Хотя только что спаслась от неминуемой смерти.

Проходит целый час. Наконец она готова. В ожидании я вынимаю из ящиков излучатели и знакомлюсь с управлением. Пользоваться ими довольно просто: на задней стороне предохранитель, который легко отпустить, сверху — большая кнопка. Обхожусь без пробного выстрела — учитывая, что в каждом излучателе всего три заряда, мне не хочется тратить ни одного.
Я смотрю на излучатели и неожиданно вспоминаю о геперах. Пытаюсь думать о чем-то другом, но мои мысли продолжают возвращаться к ним. Я буквально вижу, как они идут по Пустошам с картами в руках и лихорадочно ищут глазами несуществующее убежище. Как наконец начинают понимать, что происходит, а потом видят вдалеке облака пыли, поднятые бегущими охотниками, и их охватывает чувство полной безысходности. Как на них обрушивается лавина когтей и клыков, влекомая страстной жаждой.
Как было бы хорошо, если бы я не повстречался с ними, если бы не заговорил, если бы для меня они оставались дикарями, не способными к членораздельной речи, если бы между нами лежала та пропасть, которая, как мне казалось, нас разделяла.
Появление Пепельного Июня в платье и макияже быстро прогоняет эти мрачные мысли. Она выглядит — по-другому никак не скажешь — блистательно. На платье явно не поскупились. Оно прямое, из шелкового шифона цвета расплавленной лавы, спереди расшито сверкающими кристаллами, а на голове у нее — изящное украшение из перьев. Но главное чудо — это ее лицо. Мягкий, со вкусом сделанный макияж, подчеркивающий четкие линии подбородка. И глаза. Эти зеленые глаза просто завораживают, поверьте мне.
— Я бы хотела, — застенчиво говорит она, — чтобы платье было чуть поярче — зеленым, как мои глаза, или чтобы красный был чуть-чуть посветлее, чтобы подчеркнуть волосы.
— Все нормально, — возражаю я, понимая, что мог бы сказать что-нибудь поумнее, — ты потрясающе выглядишь. Правда.
— Ты просто так говоришь, — отвечает она, но я вижу, что она сама не верит в свои слова.
— Теперь мне конец. Ты ведь в курсе, правда? Я буду всю ночь, перед всеми гостями, ходить с вытаращенными влюбленными глазами, с потными ладонями и бешено бьющимся, стучащим на весь зал сердцем. Ты моя смерть, Пепельный Июнь, клянусь тебе.
Она странно смотрит на меня, слегка нахмурив гладкий лоб.
— Извини, — говорю я, — глупость сказал, да?
— Нет, не в том дело. Мне понравилось. Но Пепельный Июнь — это кто?
— Ты.

В тот день мы с отцом вышли из дома в полдень, неся с собой тяжелые брезентовые мешки с бумагами. Я тогда был совсем маленький и всю дорогу плакал. Не вслух, конечно, я не издал ни единого всхлипа. Но слезы текли из моих глаз, и, несмотря, на то, что день был жарким, а путь длинным, они так и не высохли, пока мы не пришли на место.
Мы нашли полянку в лесу. К этому времени плечи у нас болели от тяжести мешков, и мы были рады освободиться от ноши. Отец велел мне набрать дров: веточек и палочек поменьше. Когда я вернулся, он стоял на коленях, склонив лицо к земле, как будто покаянно молился. В руках у него была лупа, которой он пытался сфокусировать солнечные лучи на куче сухих листьев. Он сказал, чтобы я не двигался, и я застыл на месте. Безо всякого предупреждения от листьев заструился дымок, начал густеть. Неожиданно из середины кучи показались языки пламени.
— Ветки, — произнес он, протягивая руку.
Костер разгорался. Время от времени отец наклонялся, чтобы подуть на пламя. Огонь плевался искрами и ревел от гнева и неожиданности. Отец бросил в него пару веток и отодвинулся. Пламя гудело так, что мне стало страшно. Отец велел принести книги и записи. Я повиновался.
Они долго лежали на земле рядом с ним. Отец сидел, не двигаясь, и я понял, что он никак не может найти в себе силы покончить со всем. Он попросил меня подойти, и я уютно устроился у него на коленях. В руках у меня была книжка с картинками, принадлежавшая моей сестре. Я знал каждый рисунок, помнил цвета, которыми раскрашена каждая кошка и собака, каждый дом и каждое платье. Отец сделал глубокий вдох, и я решил, что сейчас он снова начнет объяснять, зачем нам нужно все это сжечь. Но вместо этого его плечи задрожали, как будто он пытался сдержать икоту. Я положил руку на его широкую ладонь, чувствуя суставы и мышцы под грубой кожей, и сказал ему, что все в порядке. Что я понимаю, почему мы сейчас сжигаем книги. Что мама и сестренка исчезли, и теперь нам надо сделать так, чтобы какой-нибудь случайный гость в нашем доме не вздумал нас о них расспрашивать. Я сказал ему, что это «слишком опасно», повторяя те же слова, которые он говорил раньше, хотя и не понимал, что они значат.
Я думал, что он собирается вместе со мной на прощание пролистать каждую книгу. Но почему-то он решил этого не делать. Он просто брал книги и кидал их в огонь одну за другой. Я все еще помню, что испытал, когда он забрал у меня книжку сестры. Я не сопротивлялся, но когда гладкая обложка книги выскользнула у меня из пальцев, я почувствовал, что навсегда что-то теряю.
Мы ушли через час, когда ни от костра, ни от книг не осталось ничего, кроме гаснущих углей и серого пепла. И мне казалось, что отец точно так же выгорел дотла изнутри. Мы успели дойти до края поляны, когда вспомнили, что оставили у костра мешки, и мне пришлось вернуться за ними. Когда я наклонился поднять их, на меня что-то нашло, и я подул на угли также, как делал отец. Мелкий пепел взлетел в воздух и попал мне в глаза. Но прежде чем зажмуриться, я успел заметить среди черной золы теплое свечение. Почти уже потухший уголек вспыхнул красно-оранжевым светом, как капля июньского солнца в море серого пепла.

Много лет спустя, в одну промозглую серую ночь на школьном дворе я вновь увидел это сияние. Ее волосы были того же цвета — волосы девушки, которую я прежде никогда не встречал, но от которой сейчас не мог отвести взгляд. Когда она повернулась в мою сторону и наши глаза встретились, несмотря на разделявшее нас расстояние и водоворот детей, я вспомнил тот уголек, сиявший среди черной золы, как кусочек июньского солнца.
Тогда я подумал: «Ее обозначение — Пепельный Июнь».

Я разделяю это воспоминание с ней, здесь, в библиотеке, под светом стоящей в зените луны.

Пресса встречает нас во всеоружии. Репортеры выстроились по обеим сторонам кирпичной дорожки — от библиотеки до самого главного здания. Сверкают ртутные вспышки — впрочем, нельзя сказать, чтобы они слишком нас беспокоили. Сопровождающий ведет нас невероятно медленно, вынуждая останавливаться через каждые несколько шагов, чтобы попозировать перед камерой или ответить на несколько вопросов.
Пепельный Июнь все это время держит меня под руку, я чувствую ее запястье на сгибе локтя. Потрясающее чувство. Будь я один, меня бы безумно раздражала вся эта шумиха и внимание прессы. Но рядом с ней я спокоен и уверен в себе. Кажется, она тоже. Тяжесть ее руки в моей, случайные соприкосновения наших бедер, ощущение того, что мы вместе. Вероятно, мы не испытываем никаких проблем с журналистами потому, что в совершенстве освоили искусство носить маски. Осанка, эффектные реплики, эффектный образ — мы в этом профессионалы.
— Как прошла ваша подготовка? Чувствуете себя готовыми к Охоте?
— Потрясающе. Но мы не можем дождаться ее начала.
— Верно ли говорят, что вы заключили союз?
— Это ни для кого не секрет. Мы вместе.
— Как думаете, кто из охотников окажется самым серьезным соперником?
И так далее, и так далее.
Обычно короткий путь на этот раз занимает едва ли не час, и когда мы наконец заходим в главное здание, нас ожидают новые репортеры и любопытные гости. Они продолжают прибывать в экипажах всевозможных форм и размеров. Лошади, которых ведут в стойла позади здания, покрыты потом и тяжело дышат.
Внутри оказывается еще больше журналистов и зевак, но здесь проход отделен от них бархатными веревками, и, к счастью, наш сопровождающий ведет нас, не останавливаясь.
— Идем в главный зал, — произносит он, бросая быстрый взгляд на часы.
На украшении главного зала определенно не экономили. С потолков свисают позолоченные люстры, льющие тусклый ртутный свет на столы внизу. Столовое серебро инкрустировано ониксом, фарфор сделан в неоготическом стиле времен прошлого Правителя, бокалы для вина украшены алмазной пылью. В середине каждого из накрытых фиолетовыми скатертями столов стоят резные нефритовые вазы с цветами. Высокие окна завешены бархатными шторами. Гости собрались у окна, выходящего на Купол, и разглядывают его, хоть на этом расстоянии он кажется не больше разрезанного надвое бильярдного шара. В дальнем конце зала на второй этаж ведет великолепная лестница, застланная толстым алым, как воспаленный язык, ковром. В середине зала в свете ртутных ламп блестит паркет для танцев.
Охотники сидят отдельно друг от друга, каждый за своим столом. Когда Пепельный Июнь отнимает руку и идет к своему столу, мне больно с ней расставаться. За моим столом сидят высокопоставленные чиновники из Дворца, их жены атакуют меня бесчисленными вопросами. Официанты в смокингах и официантки в украшенных оборками блузках скользят между столами с подносами, полными истекающего кровью мяса. У нас на шеях большие салфетки, закрывающие смокинги и платья от шеи до колен. Их быстро покрывают капельки крови. Проведя несколько ночей за бесконечными тарелками с окровавленным мясом, я уже не в состоянии его видеть. Я почти ничего не ем, сославшись на возбуждение перед Охотой.
Между бесконечными переменами блюд я украдкой смотрю на Пепельный Июнь. Она в своей стихии, и гости за ее столом совершенно очарованы. Даже за главным блюдом, когда подают лучшие куски, они завороженно слушают ее. Обстановка играет ей на руку. Именно так она и прожила всю жизнь. Под девизом «Нападение — лучшая защита». Я вспоминаю, как она мне это говорила.
После десерта, состоящего из пирожных и суфле, за которым я демонстрирую вернувшийся аппетит, высокопоставленные чиновники произносят речи. Я убиваю время, глядя на Пепельный Июнь. Ее тонкие руки изящно взлетают над платьем, и свет ртутных ламп блестит на них, как лунные блики на реке. Она собирает волосы и отточенным движением перекидывает их через плечо, демонстрируя изгиб точеной шеи. Интересно, думает ли она обо мне, как я о ней: постоянно, каждую минуту, не в силах избавиться от этих мыслей?
Но я не единственный, кто на нее смотрит. Тощий, в двух столах от нее, не сводит с Пепельного Июня вытаращенных глаз. Он делает глоток вина, затем еще один, но глаз не отводит.
Последним берет слово Директор. Он напудрил лицо, зачесал наверх волосы и покрыл ногти кроваво-красным лаком.
— Надеюсь, наши высокие гости нашли, что Институт — репутация которого безупречна — оправдал все их ожидания. Еда, вино, великолепие нашего бального зала — все это, я надеюсь, доставило удовольствие даже самым взыскательным гостям, несмотря на то, что вам пришлось преодолеть такое расстояние. С другой стороны, это ведь не обычная ночь, верно? Возможно, ради нее и стоило ехать… Ведь следующей ночью начнется Охота на геперов.
Гости, пропустившие уже не по одному бокалу, чокаются и стучат по столам.
— Сегодня мы празднуем, чтобы почтить благородный жест нашего любимого Правителя, благодаря мудрому правлению которого эта Охота стала возможной. И мы отпразднуем! Ни в чем себя не ограничивая! Днем у нас будет довольно времени, чтобы сон излечил последствия любых излишеств! — По залу разносится звук поскребывания запястий.
Директор слегка пошатывается, и я понимаю, что он уже выпил слишком много.
— А сейчас, на случай, если кому-то из вас придет в голову мысль… как бы это сказать… «неофициально» присоединиться к Охоте, я вынужден взять на себя тяжкое бремя и разочаровать вас. Все окна и двери в этом здании будут накрепко заперты за час до заката. Вы будете попросту не в состоянии покинуть его до конца Охоты.
Он театральным жестом встряхивает свой бокал, глядя сквозь него на свет ртутной лампы.
— За некоторое время до того как здание будет заперто, охотников отведут в некое тайное место. С закатом, настолько рано, насколько каждый из них осмелится, они отправятся в Пустоши в погоню за геперами. И тогда, — он повышает голос, — самая захватывающая, самая азартная, самая кровавая, самая жестокая Охота на геперов начнется!
Зал взрывается щелканьем позвонков, шипением и звуком бьющихся бокалов.
По окончании речи, пока гости успокаиваются, на край пространства для танцев выходит струнный квартет. Он играет какую-то барочную мелодию в медленной современной аранжировке. Пары, одна за другой, струятся в центр зала. Где-то посреди первой мелодии я замечаю, что Тощий поднимается со своего места. Он по-прежнему не сводит глаз с Пепельного Июня. Идя к ней, он высовывает язык и облизывает губы. Я отталкиваю стул и быстро, обгоняя его, подхожу к ней. Она сидит в ожидании, выпрямившись, сложив руки на коленях и вскинув голову.
Когда я подхожу, она поднимает подбородок еще выше и искоса смотрит на меня. Мне показалось, или она слегка улыбнулась, едва обозначив ямочки на щеках? Я предлагаю руку, и она принимает ее, грациозным движением поднимаясь на ноги. Мы идем мимо Тощего, который застыл, неуклюже сгорбившись.
Как будто специально для нас квартет начинает играть новую мелодию, более романтичную. Вокруг раздаются шепотки, и все остальные пары расступаются, оставляя в центре нас — пару охотников. Этот зал наш. Неожиданно все взгляды прикованы к нам. Несколько фотографов с камерами на изготовку занимают места поудобнее. Я поворачиваюсь к Пепельному Июню и вижу страх в ее глазах: ни я, ни она не хотели такого внимания. Но уже поздно отступать. Я подхожу ближе и почти чувствую исходящие от ее тела волны жара. Несмотря ни на что, я ощущаю, как будто какая-то недостающая деталь со щелчком встает на место. Нас притягивает друг к другу, как если бы наши сердца были мощными магнитами с противоположными полюсами.
Вспоминая все, чему меня учили в школе, я сжимаю руки в кулак, сплетая пальцы с пальцами ее стиснутых рук. В школе я ненавидел уроки танцев, меня пугала необходимость находиться так близко от кого-то, я постоянно боялся, что не сбрил какой-нибудь волосок. Но сейчас, рядом с Пепельным Июнем, я свободен от страха. И свободен чувствовать мягкость ее кожи, тепло и аромат ее тела, ее дыхание, которое легонько щекочет мне шею. Я смотрю в ее сияющие зеленые глаза, мне хочется прошептать ей все это, но вокруг слишком много народу, и музыка играет слишком тихо.
Я настолько захвачен моментом, что почти забываю о необходимости все-таки начать танцевать. Я сжимаю ее пальцы, давая понять, что готов. Она сжимает мои в ответ, и мы начинаем. У нас на удивление неплохо получается, если учесть, что мы с ней никогда раньше не танцевали вместе. Наши тела двигаются синхронно, расстояние между нами, пусть и небольшое, остается неизменным. Наши ноги следуют музыке и почти не сталкиваются, касаясь пола в нескольких дюймах друг от друга, не ближе. На уроках в школе танец казался мне просто списком движений, которые нужно выполнить, но с Пепельным Июнем я словно плыву по волнам, поставив парус и заботясь только о том, чтобы не останавливаться. В конце танца я отпускаю ее, она трижды оборачивается вокруг своей оси, подняв над головой изящные длинные руки. Она дразнит меня, волосы соблазнительно падают ей на лицо, глаза словно пускают стрелы. От столов доносятся восхищенные вздохи.
Я и сам не удерживаюсь, шепчу ей что-то восторженное.
Начинается следующая мелодия, и мы с Пепельным Июнем расходимся. Пришло время обязательных танцев с женами чиновников, которые осаждают меня, в то время как их высокопоставленные мужья слишком мало интересуются танцами или женами (или и тем, и другим), чтобы ради этого вставать из-за стола. Бесконечные танцы и светская болтовня выматывают меня, и вскоре я чувствую, что на лбу начинает выступать пот. Мне надо отдохнуть, но меня ждет еще слишком много женщин.
— Вы не чувствуете запах? — спрашивает моя партнерша. Мы танцуем уже минуту, но я толком замечаю ее только сейчас.
— Нет, ничего особенного не чувствую.
— Так сильно пахнет геперами. Не представляю, как вы можете на чем-то концентрироваться. Знаю, говорят, что со временем к этому можно привыкнуть, но запах такой сильный, будто гепер стоит прямо передо мной.
— Иногда, когда дует западный ветер, он приносит запах от Купола.
— Не сказать, чтобы сегодня было ветрено. — Она бросает взгляд на открытые окна.
Следующая выражается еще прямее.
— По-моему, тут где-то есть гепер, — заявляет она, — пахнет почти невыносимо.
Я говорю ей про западный ветер.
— Нет, нет, — возражает она, — пахнет так, будто этот гепер — вы!
Я чешу запястье. Она, к счастью, тоже.
Мелодия заканчивается, она приседает в реверансе, я кланяюсь. Следующая дама уже спешит ко мне. Быстрое движение, и кто-то загораживает ей дорогу. Это Пепельный Июнь. Судя по выражению глаз, она знает, что происходит, и встревожена. Дама разочарована и готова начать жаловаться, но вовремя понимает, кто перед ней, и отступает. Мы с Июнем начинаем танцевать. Снова раздаются щелчки камер.
На этот раз танец не доставляет мне никакого удовольствия. Мы постоянно думаем об окружающих, о пленке пота, которая вот-вот выступит у меня на лице, о запахе, который я источаю. Я слишком много танцевал. Когда мелодия заканчивается, я говорю Пепельному Июню (громко, чтобы все остальные слышали), что мне надо в уборную. Не знаю, что в этом толку, но у меня больше нет сил на танцы, мне нужно сделать перерыв, чтобы тело немного охладилось. Она говорит, что будет ждать.
Я отдыхаю и делаю свои дела у писсуара, когда в туалет кто-то заходит. Он встает рядом со мной, хотя все остальные писсуары свободны. Откровенно говоря, в туалете больше никого нет.
— Как долго ты надеешься продержаться?
— Простите?
— Кажется, это простой вопрос. Как долго ты надеешься продержаться?
Он высокий и широкоплечий. На носу у него слишком модные очки, резко контрастирующие с его мощным телом. Смокинг мал на несколько размеров и натянут под мышками.
Я решаю не обращать на него внимания и сосредотачиваюсь на том, чтобы попасть в наклейку на дне писсуара. Чтобы было меньше брызг. Иногда наклейка изображает муху, или пчелу, или футбольный мяч. Здесь это Купол.
— Долго или нет?
— Что?
— Долго ты надеешься продержаться или нет?
— Слушайте, я все еще не понимаю, о чем вы.
Он фыркает.
— Думаю, недолго. Полчаса, не больше. Как только вы все скроетесь из виду, остальные охотники выведут тебя из игры. И тебя, и девушку.
Журналист. Вероятно, папарацци, который пользуется поддельной аккредитацией, изворачиваясь, чтобы получить доступ к инсайдерской информации. Так они и работают: говорят какую-нибудь чушь, чтобы посмотреть на реакцию, а потом пишут об этой реакции. Лучше всего не обращать на него внимания.
Я застегиваюсь и подхожу к ящику с полотенцами.
Он тоже застегивается и тянет руку за полотенцем, преграждая мне путь. Ящик выплевывает кусок бумаги ему в руку.
— Не забудь про излучатели, вот что, — говорит он, сминая полотенце. — Воспользуйся ими сразу и безо всякого сомнения. Охотники, особенно ребята из колледжа, без колебаний выведут вас обоих из игры. Будьте осторожны. — Он не смотрит на меня и говорит так, будто обращается к ящику с полотенцами.
— Кто вы? — спрашиваю я. И как он узнал об излучателях?
— Хочешь совет? — продолжает он. — Все совсем не то, чем кажется. Возьмем, к примеру, этот бал. Поглядите на весь блеск и роскошь. Что они вам сказали? Что решили его устроить в последнюю минуту? Посмотри на еду, на украшения, на количество гостей. Как тебе кажется, это готовили на коленке? А так называемая лотерея — они выбрали самый подходящий для злоупотреблений способ. Думаете, вы тут случайно? Нет, все совсем иначе. — Он кладет руку на дверную ручку, собираясь уходить, и оглядывается. — И девушка. Красотка, с которой ты танцевал. Будь осторожен с ней. — Он впервые смотрит на меня. Я ожидаю встретить строгий взгляд — и не ошибаюсь. Но кроме строгости в его глазах я замечаю непонятно откуда взявшуюся теплоту. — Будь осторожен. Она не то, что ты думаешь. Не позволяй ей сбить себя с пути. — С этими словами он открывает дверь и исчезает.
«Псих какой-то», — думаю я.
Я хватаю бумажное полотенце и уже собираюсь протереть подмышки, как в туалет вваливается шумная компания из четырех-пяти человек. Они едва держатся на ногах, но им явно весело. Я выхожу и оглядываю коридор в поисках папарацци, но его нигде не видно.
— Пойдем. — Пепельный Июнь появляется из ниоткуда. — Свой долг мы выполнили. А сейчас все уже настолько набрались, что не заметят нашего отсутствия. Пойдем, — повторяет она, и я иду за ней.
Она ведет меня прочь из зала, ее тонкая фигурка указывает мне путь между темными танцующими фигурами. Коридоры пусты, и чем дальше мы отходим от банкетного зала, тем тише становится музыка. Сначала мне кажется, что мы направляемся в ее комнату, но, выйдя на лестницу, мы минуем пятый этаж и поднимаемся все выше и выше, пока лестница не заканчивается. На верхней площадке Пепельный Июнь открывает дверь, и нас заливает свет звезд.
— Я была здесь пару раз, — тихо говорит она, — сюда никто не заходит.
Пустошь простирается у нас под ногами, гладкая и спокойная, как замерзшее море. А наверху, над нами, еще одно море — полное мерцающих звезд, за которыми угадывается бездонная пустота.
Пепельный Июнь ведет меня на середину крыши, под ногами похрустывают мелкие камушки. Наконец она останавливается и поворачивается ко мне.
Я стою прямо перед ней, наши плечи соприкасаются, но она не пытается отойти. Она так близко, что я чувствую на губах ее дыхание. Когда она поднимает влажные, будто от ночной росы, глаза, в них отражаются звезды.
— Родители дали тебе обозначение? — спрашивает она.
Я киваю.
— Но потом они перестали им пользоваться.
— Ты его помнишь?
— Джин.
Некоторое время она молчит, но я вижу, как двигаются ее губы, будто она примеривается к слову.
— А у тебя есть обозначение? — спрашиваю я.
— Не помню, — шепчет она в ответ, — но в любом случае нам не стоит называть друг друга семейными обозначениями. Мы можем забыться и случайно обратиться друг к другу по обозначению при посторонних. Это может привлечь лишнее…
— Внимание, — договариваю я за нее.
Мы пытаемся подавить улыбку, так одновременно появившуюся у нас на губах, как будто мы с Пепельным Июнем — один человек. Как обычно, принимаемся чесать запястья.
— Отец постоянно говорил это. Не привлекай лишнего внимания. Думаю, твой тоже.
Она кивает, и ее лицо мрачнеет. Мы смотрим на Пустоши и на крошечное полушарие Купола вдалеке. Внизу компания гуляк выходит из здания, направляясь, по всей видимости, к Куполу. До нас доносятся их невнятные голоса. Постепенно они становятся все тише и совсем затихают вдали.
— Давай я тебе кое-что покажу, — говорит Пепельный Июнь, — ты так можешь? Только сначала надо сесть. — Затем она опускает правую ступню на пятку и принимается быстро стучать ею. — Когда я нервничала, я делала вот так. Родители запрещали мне, но я продолжала делать это в одиночестве. Если начать, дальше нога двигается автоматически. Смотри, я даже не думаю об этом, она движется сама по себе.
Я пытаюсь повторить. Не получается.
— Ты слишком много об этом думаешь, — говорит она, — расслабься и делай быстрые отрывистые движения.
С четвертой попытки у меня наконец получается. Нога двигается сама по себе, подпрыгивая вверх и вниз, как отбойный молоток.
— Вау, — удивляюсь я.
Она улыбается так широко, как я еще не видел, и в горле у нее раздается тихий звук.
— Это называется «смех», — говорю я.
— Знаю. Хотя мои родители иногда называли это «заржать». Слышал такое слово?
Я мотаю головой.
— Нет, у нас это был просто «смех». И мы им особо не злоупотребляли. Отец всегда боялся, что я забудусь при посторонних.
— Ага. Мой тоже.
— Каждое утро он напоминал мне. Не делай того, не делай этого. Не смейся, не улыбайся, не чихай, не хмурься.
— Ну, благодаря этому мы с тобой сейчас здесь. Живые, я имею в виду.
— Наверное. Кстати, — я поворачиваюсь к ней, — отец иногда говорил еще кое-что очень странное. Может быть, твои родители тоже что-то такое говорили? Никогда не забывай, кто ты есть.
— Никогда не забывай, кто ты есть? Никогда ничего подобного не слышала.
— Он говорил это где-то раз в год. Мне это всегда казал
Реклама: