Книга Охота читать онлайн



Лотерея

В этом году мне исполнилось семнадцать, и у меня больше нет права пользоваться школьным омнибусом. Сейчас я, к собственной радости, хожу пешком. Лошади — огромные звери темной масти, той породы, которая давным-давно стала популярной из-за своей способности находить добычу, а сейчас вынуждена возить экипажи и омнибусы, — могут учуять мой запах. Не раз они поворачивали морды в мою сторону, и их ноздри раздувались, как влажные рты, зашедшиеся в молчаливом крике. Я предпочитаю ходить в одиночестве под темнеющим закатным небом.
Я выхожу из дома рано, как и каждую ночь. К тому времени, когда добираюсь до школьных ворот, сквозь них уже вливается поток учеников и учителей — верхом и в экипажах, серые силуэты в темноте.
Сегодня пасмурно и особенно темно. «Темно» — так мой отец описывал ночь, когда все заливает чернота. В темноте мне приходится щуриться — потому она так опасна. Все остальные щурятся, только когда едят что-то кислое или чувствуют неприятный запах. Никто никогда не щурится только потому, что темно, — это способно выдать меня с головой, так что я даже не позволяю себе наморщить бровь. На уроках я сажусь рядом с ртутными лампами, которые испускают намек на свет (большинство предпочитает сероватый сумрак полной черноте), чтобы уменьшить риск неожиданно сощуриться. Люди ненавидят эти места рядом с лампами — слишком ярко, — так что мне всегда удается найти себе место.
Ненавижу, когда меня вызывают к доске. Я выживаю, сливаясь с массой, не привлекая к себе интереса. Но когда меня вызывают к доске, я оказываюсь в центре внимания. Как сегодня, на уроке тригонометрии. Этот учитель спрашивает чаще, чем остальные, поэтому я его терпеть не могу. Еще у него мелкий почерк, и в сумраке невозможно разглядеть, что он там нацарапал на доске.
— Ну, Эйч-шесть, что думаете?
Н6 — это мое обозначение. Я сижу в ряду Н на шестом месте. Обозначение меняется в зависимости от того, где я. На социальных науках, к примеру, я D4.
— Можно, я не буду отвечать? — говорю я.
Он недоуменно смотрит на меня:
— Честно говоря, нельзя. Вы второй раз за неделю отказываетесь отвечать.
Я смотрю на доску.
— Что-то я ничего не соображаю. — Я стараюсь не рассматривать цифры на доске, боясь, что могу случайно прищуриться.
Он прикрывает веки:
— Нет, нет, такой ответ я не приму. Я знаю, что вы можете это решить, вы всегда хорошо показывали себя на экзаменах. Вы можете решить это уравнение даже во сне.
Остальные начинают поворачиваться в мою сторону. Пока не все, но достаточно, чтобы я занервничал. Среди них та, что сидит прямо передо мной. Пепельный Июнь. На самом деле ее обозначение сейчас — G6, но про себя я всегда называл ее Пепельный Июнь. С первой нашей встречи, много лет назад.
Она оборачивается и смотрит на меня своими шикарными зелеными глазами. У нее такой понимающий взгляд, как будто ей наконец стало ясно, что я долгие годы смотрю на ее роскошные каштановые волосы (великолепный, завораживающий цвет), мечтательно вспоминая о том, как прикасался к ним много месяцев назад. Она смотрит мне в глаза и удивляется, когда я не отвожу взгляд, как делал обычно. Делал с тех пор, как заметил ее интерес ко мне, с тех пор, как сам ощутил, что мое сердце тянется к ней.
— Эйч-шесть? — Учитель начинает постукивать мелом по доске. — Ну, попробуйте, идите сюда.
— Я честно не знаю.
— Да что с вами такое? Это же элементарное уравнение для вас. — Он пристально смотрит на меня. Я один из лучших учеников в школе, и он это знает. По правде говоря, я с легкостью мог бы стать лучшим — учеба дается мне легко, даже не приходится напрягаться, — но намеренно стараюсь казаться глупее, чем есть. На самом верху было бы слишком много внимания. — Ну, смотрите, давайте вместе. Прочитайте задание.
Неожиданно положение ухудшилось. Но паниковать рано. Пока рано.
— У меня еще мозги не проснулись.
— Просто прочитайте задание. — Теперь он говорит достаточно строго.
Ситуация окончательно перестает мне нравиться. Учитель принял происходящее слишком близко к сердцу.
На меня смотрит все больше народу.
Нервничая, я начинаю откашливаться. Потом ловлю себя на этом. Вовремя. Люди никогда не прочищают горло. Делаю глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Подавляю желание вытереть верхнюю губу, где, как я подозреваю, выступили бисеринки пота.
— Мне повторить вопрос?
Пепельный Июнь смотрит на меня все пристальней. На секунду мне кажется, что она разглядывает мою верхнюю губу. Заметила там поблескивание пота? Я не сбрил какой-то волосок? И тут она поднимает руку. Тонкую, бледную, длинную руку, похожую на лебединую шею, взметнувшуюся из воды.
— Думаю, я знаю решение, — говорит она и поднимается с места. Забирает мел у растерявшегося перед ее напором учителя. Ученики нечасто ходят к доске, когда их не вызывали. Но с другой стороны, это же Пепельный Июнь, она всегда получает то, что хочет. Она поднимает глаза на уравнение, а потом быстро пишет большими буквами и цифрами. Через минуту заканчивает и получает пятерку с плюсом. Отряхивая руки, возвращается на место. Несколько учеников начинают почесывать запястье, учитель присоединяется к ним.
— Забавно, — говорит он, — мне понравилось.
Он демонстративно скребет запястье все быстрее, и его примеру следует все больше учеников. Я слышу звук ногтей, царапающих кожу.
Я не отстаю, вслед за ними длинными ногтями чешу запястье, хотя меня это бешено раздражает. Мои запястья с изъяном. Они не начинают чесаться, когда что-то кажется мне смешным. Мое естественное желание — улыбнуться, то есть растянуть в стороны рот и показать зубы, а не чесать запястье. У меня там чувствительные нервные окончания, но это не имеет никакого отношения к юмору.
Неожиданно по громкой связи передают сообщение. Тут же все перестают чесаться и выпрямляются. Электронный голос, ни мужской, ни женский, властно объявляет:
— Важное сообщение. Сегодня, в два пополуночи, Правитель обратится к нации. Присутствие всех граждан обязательно. Соответственно, все уроки, выпавшие на это время, отменяются. Учителя, ученики и весь административный аппарат приглашаются в актовый зал, где будет транслироваться в прямом эфире обращение нашего любимого Правителя.
Сообщение смолкает, но все молчат. Мы поражены новостью. Правитель — которого уже несколько десятилетий не видели на людях — очень редко выступает по телевизору. Обычно он предоставляет делать заявления своим четырем министрам (науки, образования, питания и закона) или пятнадцати подчиняющимся им директорам (конной инженерии, городской инфраструктуры, изучения геперов и так далее).
Тот факт, что он решил обратиться к народу, никого не оставляет равнодушным. Все как один пытаются предположить, о чем же пойдет речь. Обращение ко всей нации делается лишь в самых редких случаях. За последние пятнадцать лет это случилось только два раза. Один — чтобы сообщить о женитьбе Правителя, и второй — когда была объявлена Охота на геперов.
Несмотря на то что со времени последней Охоты прошло десять лет, о ней все еще говорят. В тот раз Дворец удивил всех заявлением, что правительство втайне содержало восемь геперов. Восемь живых, полных крови геперов. Чтобы поднять дух нации во время экономического кризиса, Правитель решил выпустить их на волю. Эти геперы, которых много лет держали в заточении, растолстели и передвигались медленно. Они были напуганы и сбиты с толку. Когда их выпустили на волю, у них, словно у ягнят на бойне, не было ни единого шанса. Им дали двенадцать часов форы. Потом группа счастливцев, выбранных жребием, отправилась следом. Охота закончилась спустя два часа. За ней последовал всплеск популярности Правителя.
По дороге в столовую я повсюду слышу оживленную болтовню. Многие надеются, что объявят новую Охоту. Говорят о том, что для граждан и на этот раз бросят жребий. Но есть и сомневающиеся. «Разве геперы не вымерли?» — спрашивают они — и истекают слюной, ее ниточки сбегают по их подбородкам и падают на рубашки. Уже много лет никто не пробовал на вкус гепера, не пил его кровь, не пожирал его мясо. Только подумать, что у правительства может оказаться еще несколько, что каждый гражданин может выиграть шанс участвовать в Охоте… Вся школа загорается азартом при этой мысли.
Я помню Охоту десять лет назад. Как еще несколько месяцев после нее я не мог уснуть из-за кошмаров, которые не давали мне покоя: чудовищные образы охоты, полные насилия и крови. Ужасные вопли страха и паники, звуки раздираемой плоти и ломаемых костей в ночной тишине. Я просыпался от собственного крика и никак не мог успокоиться, несмотря на то, что отец обнимал меня сильными руками. Он говорил, что все в порядке, что это был только сон, что это все не по-настоящему, но он не знал, что пока он говорил, в моей голове эхом отдавались крики сестры и матери, из кошмаров переходившие в реальный, слишком реальный мир.

Столовая набита битком, и атмосфера тут очень оживленная. Даже работники кухни, накладывая еду — синтетическое мясо, — обсуждают Обращение. Обед всегда был для меня нелегким временем, потому что у меня нет друзей. Отчасти потому, что я по натуре одиночка, отчасти потому, что так безопаснее — меньше общения, меньше шансов, что меня раскроют. Впрочем, перспектива того, что так называемые друзья съедят тебя живьем, убивает все шансы на близкое общение. Можете назвать меня не в меру разборчивым, но неминуемая смерть от рук (или зубов) друга, который в мгновение ока способен высосать из тебя всю кровь… мешает построить крепкую дружбу.
Так что обычно я обедаю один. Но сегодня, к тому моменту, когда я плачу за еду, мест почти не остается. Тут я замечаю F5 и F19 с математики и присоединяюсь к ним. Они оба идиоты, F19 в несколько большей степени. Про себя я называю их Идиот и Придурок.
— Ребята, — говорю я.
— Привет, — отвечает Идиот, не глядя на меня.
— Все говорят об Обращении.
— Да, — соглашается Придурок, набивая рот. Некоторое время мы едим молча. Так с ними обычно и бывает. Они оба помешаны на компьютерах, не спят до позднего дня. Когда мы обедаем вместе — где-то раз в неделю, — бывает так, что мы вообще ничего не говорим. Тогда я чувствую, что мы особенно близки.
— Я последнее время замечаю кое-что, — через некоторое время произносит Придурок.
Я поднимаю на него глаза:
— Что?
— На тебя кое-кто очень внимательно смотрит. — Он откусывает еще кусок окровавленного сырого мяса. Кровь стекает по подбородку в тарелку.
— Имеешь в виду учителя математики? Понимаю, о чем ты, на тригонометрии он меня не оставляет в покое…
— Нет. Не он. Девушка.
На этот раз от тарелки отрываюсь не только я, но и Идиот.
— Правда, что ли? — спрашивает он.
Придурок кивает.
— Она уже несколько минут на тебя смотрит.
— Не на меня. — Я делаю очередной глоток. — Наверное, она смотрит на кого-то из вас.
Они переглядываются. Идиот пару раз скребет запястье.
— Смешно, ага, — говорит Придурок, — готов поклясться, она уже давно на тебя смотрит. Не только сегодня. Последние несколько недель я каждый раз за обедом замечаю, что она на тебя пялится.
— Ну и ладно, — отвечаю я, делая вид, что мне все равно.
— Нет, сам глянь, она смотрит на тебя вот прямо сейчас. Обернись, она за столиком у окна.
Идиот смотрит. Затем разворачивается обратно к нам, усиленно почесывая запястье.
— Что смешного? — интересуюсь я, делая очередной глоток и подавляя желание обернуться.
Идиот в ответ начинает чесать запястье еще сильнее.
— Посмотри сам. Он не шутит.
Я медленно оборачиваюсь и кидаю быстрый взгляд на единственный столик у окна. За ним ест компания девушек. «Аристократки». Их все так называют. Этот круглый столик их, и все знают неписаное правило: к нему лучше не подходить. Это владения «аристократок» — популярных девушек, обладательниц дизайнерской одежды и симпатичных парней. К этому столику можно подойти, только если они тебе позволят. Я видел, как даже их парни ждут позволения в стороне.
Никто из них на меня не смотрит. Они болтают, показывают друг другу новые украшения, и не обращают внимания на мир за пределами столика. Но затем одна из них окидывает меня долгим, мечтательным взглядом, и наши глаза встречаются. Это Пепельный Июнь. В последние несколько лет она не раз так на меня смотрела.
Я быстро отвожу взгляд и разворачиваюсь обратно к столу. Идиот и Придурок чешут запястья как ненормальные. Я чувствую, что опасный румянец прокрадывается к щекам, но моим соседям, к счастью, слишком смешно, чтобы они это заметили. Я медленно, глубоко дышу, пока жар не уходит.
— Кстати, — замечает Идиот, — разве ты ей не нравился и раньше? Да, да, что-то припоминаю. Пару лет назад.
— Ага, она с тех пор не может успокоиться, — заключает Придурок, и они принимаются чесать запястья друг другу.
Послеобеденные занятия по плаванию — да, наш тренер — маньяк — практически отменены. Никто из команды не может сконцентрироваться. В раздевалке только и слышно, что об Обращении. Я жду, пока все уйдут, чтобы переодеться. Как раз в тот момент, когда снимаю одежду, кто-то заходит.
— Йо, — приветствует меня Позер, капитан нашей команды, срывая с себя одежду и натягивая слишком облегающие плавки. Он падает на пол и отжимается, чтобы трицепсы и грудные мышцы посильнее вздулись. В шкафчике дожидаются гантели. Его Пафоснейшество Позер делает это перед каждой тренировкой, чтобы выглядеть максимально накачанным. У него есть фан-клуб, в основном новички и девочки помладше. Я видел, как он дает им потрогать грудные мышцы. Девушки и на меня пялились, некоторые даже пытались заговорить со мной на тренировке, пока не поняли, что я предпочитаю быть один. К счастью, Позер отвлек на себя большую часть их внимания.
Он быстро отжимается еще десять раз.
— Речь пойдет об Охоте, — говорит он, прервавшись. — И на этот раз им надо бросить затею с лотереей. Надо выбрать сильнейшего. И это, — он заканчивает отжиматься, — буду я.
— Не сомневаюсь, — отвечаю я. — Мускулы всегда побеждают мозг. Выживание самых приспособленных…
— И победитель получает все, — продолжает он, делая еще десять отжиманий, последние три — на одной руке. — Жизнь в ее самом чистом виде. Будет здорово. Грубая сила всегда побеждает. Так всегда было, и так всегда будет.
Он проводит рукой по бицепсу, остается доволен результатом и выходит из раздевалки. Только тогда я раздеваюсь окончательно и натягиваю плавки.
Тренер уже кричит, когда мы прыгаем в воду, и продолжает ругать нас за отсутствие концентрации все время, что мы плаваем. Вода, чересчур холодная для меня даже в обычный день, сегодня просто ледяная. Даже пара моих одноклассников жалуется на это, а они никогда не жалуются на температуру воды. Холодная вода влияет на меня не так, как на других. Я начинаю дрожать и покрываюсь тем, что мой отец называл «гусиной кожей». Это еще одно из многих моих отличий от остальных. Несмотря на то что мы физиологически почти идентичны, есть глубокие, фундаментальные различия, лежащие под обманчивой тенью сходства.
Сегодня все плавают медленнее, чем обычно. Думают не о том. Мне нужно плавать быстрее, прилагать больше усилий. Все мои силы уходят на то, чтобы подавить дрожь. Даже когда вода обычной температуры и все плавают нормально, мне требуется минут двадцать, чтобы согреться. Сегодня же мне становится все холоднее. Я должен плыть быстрее.
После разогрева, когда мы отдыхаем на мелкой стороне бассейна, я с трудом преодолеваю желание поплыть запрещенным приемом.
Только отец видел, чтобы я так плавал. Во время одной из наших дневных вылазок в местный бассейн. Не помню почему, но я опустил голову под воду. Это первый признак утопления — если нос и уши скрываются под водой. Спасатели учатся замечать это и, заметив, тут же хватают свистки и спасательные круги. Вот почему вода в бассейне — даже на глубокой стороне — доходит нам только до талии. Глубина делает людей беспомощными. Если они не могут дотянуться ногами до дна так, чтобы подбородок оставался над водой, их тут же охватывает паника. Они застывают, идут ко дну и тонут. Так что, хотя плавание и считается спортом для экстремалов, для любителей заигрывать со смертью на самом деле в нем нет ничего опасного. Здесь, в бассейне, ты можешь попросту встать при первых же тревожных признаках. Вода тут такая мелкая, что даже твой пупок не захлебнется.
Но в тот день я, уж не знаю почему, опустил голову под воду. Я опустил ее под воду и проделал эту штуку с дыханием. Не знаю, как объяснить, разве что сказать, что я его придержал. Задержал на месте, в легких, закрыв рот. И несколько секунд со мной все было в порядке. Даже больше. Десять секунд. Десять секунд я держал голову под водой и не утонул.
Мне даже не было страшно. Я открыл глаза и увидел бледные расплывчатые пятна перед собой — мои руки. Тут я услышал крик отца и приближающийся плеск воды. Я сказал, что со мной все в порядке, и показал, как это делается. Он сначала не поверил, продолжал спрашивать, все ли хорошо. Но в конце концов решил и сам попробовать. Ему совсем не понравилось.
Когда мы с ним пошли плавать в следующий раз, я сделал то же самое. И еще кое-что. На этот раз, опустив голову под воду, я вытянул руки и начал грести ими. Одной за другой. Я скользил по воде, гребя и ногами. Было здорово. А потом я поднялся, захлебываясь водой, выкашливая ее. Отец забеспокоился и подошел ко мне, но я опять сорвался с места, гребя руками и ногами, оставив отца позади. Я чувствовал, что лечу.
Но когда я приплыл обратно, отец был рассержен и напуган. Ему не надо было ничего говорить (хотя он сказал, и не раз), я уже знал. Он назвал это «запрещенным приемом». И не хотел, чтобы я еще когда-нибудь так плавал. Потому я никогда этого не повторял.
Но сегодня я замерзаю. Все просто плещутся, даже болтают, а мне хочется грести во всю силу, чтобы согреться.
И тут я это чувствую. Дрожь проходит по всему телу.
Я поднимаю правую руку. Она вся усыпана гусиной кожей, нелепыми бугорками, как на охлажденной курице. Шлепаю ногами сильнее. Слишком сильно. Врезаюсь головой в ноги плывущего впереди. Он сердито оглядывается на меня.
Я замедляюсь.
Холод проникает в мои кости. Я знаю, что надо делать. Выбраться из воды, пока дрожь не стала неконтролируемой, сбежать в раздевалку. Но когда поднимаю левую руку, гусиная кожа — отвратительная, похожая на пузырчатую пленку — высыпает и на ней, так что все могут ее видеть. Тут что-то странное происходит с моей нижней челюстью, она начинает трястись, вибрировать так, что зубы стучат. Я стискиваю зубы.
Мы заканчиваем круг и отдыхаем перед следующим. Все плыли слишком быстро, и перед следующим заплывом есть еще двенадцать секунд. Кажется, это будут самые долгие двенадцать секунд в моей жизни.
— Они не включили отопление, — жалуется кто-то. — Вода слишком холодная.
— Наверное, обслуживающий персонал слишком занят обсуждением Обращения.
Вода достает нам до пояса, но я стою на полусогнутых ногах так, чтобы большая часть тела оставалась под водой. Провожу пальцами по коже: она вся покрыта маленькими бугорками. Поднимаю глаза на часы. Десять секунд. Еще десять секунд мне надо оставаться незамеченным и надеяться…
— Что с тобой? — На меня пялится Позер. — У тебя такой вид, будто ты заболел.
Остальные члены команды тоже поворачиваются ко мне.
— Н-ничего, — отвечаю я дрожащим голосом, потом собираюсь с силами и выплевываю: — Ничего.
— Точно? — снова спрашивает он.
Я киваю, не доверяя голосу, и бросаю взгляд на часы. Девять секунд. Такое чувство, будто кто-то намазал часы суперклеем.
— Тренер! — кричит Позер, поднимая правую руку. — С ним что-то не то.
Тренер резко поворачивает голову. Его помощник уже идет к нам.
Я поднимаю руки.
— Все в порядке, — заверяю я всех дрожащим голосом, — все в порядке, давайте плыть дальше.
Девушка рядом со мной пристально смотрит на меня.
— Что это у него такое с голосом? Почему он так дрожит?
По спине у меня пробегает холодок страха. В желудке появляется ледяной ком. «Делай все что нужно, чтобы выжить, — говорил отец, приглаживая мне волосы. — Все что потребуется».
И сейчас, когда тренер и его помощник идут ко мне, а вся команда таращится, я нахожу способ выжить. Меня рвет в бассейн, желто-зеленой липкой массой, смешанной с густой слюной. Рвоты не так уж много, и большая ее часть остается на поверхности, как нефть, но несколько кусочков неопределенного цвета уходят на дно.
— Какая гадость! — взвизгивает девушка, пытаясь отпрыгнуть назад и отогнать рвоту от себя. Остальные пловцы тоже отходят назад, шлепая по воде вытянутыми руками. Зеленая маслянистая клякса движется ко мне.
— Ты! Вылазь из воды! — кричит тренер.
Я так и делаю. Все слишком озабочены рвотой в бассейне, чтобы заметить мое тело. А оно покрыто гусиной кожей. И дрожит. Тренер и его помощник приближаются. Я поднимаю руку, делая вид, что меня сейчас опять стошнит. Они останавливаются.
Я вбегаю в раздевалку и, вытираясь и спешно натягивая одежду, издаю звуки, будто меня рвет. Времени не так уж много. Даже одевшись, я продолжаю дрожать. Слышу шаги рядом. Падаю на пол и начинаю отжиматься. Что угодно, лишь бы согреться.
Но все бесполезно. Я не могу перестать дрожать. И когда слышу, что кто-то осторожно заходит в раздевалку, хватаю сумку и иду наружу.
— Мне что-то нехорошо, — говорю я, проходя мимо них. Они отступают в сторону с отвращением на лицах, но это нормально. Я к этому привык.
Именно так я смотрю на себя в зеркало, оставаясь в одиночестве дома.
Когда слишком долго пытаешься не быть кем-то, в конце концов начинаешь его ненавидеть.

На уроке литературы, непосредственно перед Обращением, никто не может сосредоточиться. Нам всем — включая учительницу, которая даже не пытается делать вид, что ведет урок, — хочется говорить о предстоящем Обращении. Я сижу тихо, пытаясь оттаять, прогнать холод, до сих пор сидящий глубоко у меня в костях. Учительница уверена, что речь пойдет о новой Охоте:
— Не думаю, что Правитель собирается жениться еще раз, — говорит она, украдкой поглядывая на часы, считая минуты, оставшиеся до двух.
Наконец, в час сорок пять, мы идем в актовый зал. Там все возбужденно болтают. С краю, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоят учителя. Даже уборщики беспокойно маячат в задних рядах. Наконец наступают два часа. На экране над сценой появляется национальный герб — два белых клыка, один олицетворяет правду, второй — справедливость. Все вздрагивают, когда проектор неожиданно выключается. Недовольный стон пробегает по рядам, техники тут же бросаются к проектору — тяжелому и неуклюжему, как все подобное оборудование, устройству, стоящему в центре комнаты. Не проходит и минуты, как он снова начинает работать.
Вовремя. Правитель, за столом у себя в Круглом кабинете, как раз начинает речь. Его длинные пальцы переплетены, и ногти поблескивают в свете софитов.
— Мои дорогие граждане, — произносит он. — Когда несколько часов назад объявили, что я хочу обратиться к вам, многие, — он делает драматическую паузу, — чтобы не сказать — все, были, мягко говоря, заинтригованы. Мои советники сообщили, что по всей нашей великой стране прокатилась волна беспокойства, что многие из вас не находили себе места от любопытства и даже страха. Я прошу прощения, если это действительно так. Я пришел говорить не о войне или бедствиях, а сообщить вам прекрасную новость.
Все в зале наклоняются вперед. По всей стране больше пяти миллионов граждан сейчас застыли перед экранами, затаив дыхание.
— Я хочу объявить вам, мой добрый народ, что в этом году снова состоится самое знаменательное событие. — Он облизывает губы. — Впервые за последние десять лет мы снова проводим Охоту на геперов!
В этот момент все начинают двигать головами взад и вперед, налево и направо, громко фыркая. Весь актовый зал дрожит от возбужденного щелканья костей и звуков втягиваемого воздуха.
— Сейчас, прежде чем я попрощаюсь с вами и директор Института исследований геперов сообщит вам детали, позвольте сказать, что такие события напоминают нам всем, кто мы такие. В них воплощено все, что делает нашу нацию великой: характер, единство, стойкость. Пусть лучшие добьются успеха!
Зал наполняет бешеный топот. Все как один поднимаются на ноги вместе с Правителем и стоят, положив руку на горло, пока его образ не тает на экране. Затем слово берет директор Института исследований геперов. Это худой и жилистый мужчина с резкими движениями и очень официальной манерой держаться, одетый с иголочки.
Охотников на этот раз будет от пяти до десяти, сообщает он.
— Мы живем в демократической стране, где каждый важен, каждый имеет значение. Поэтому каждый гражданин старше пятнадцати и младше шестидесяти пяти получит случайную комбинацию из четырех чисел. Ровно через двадцать четыре часа номера будут случайным образом выбраны и объявлены по телевизору. От пяти до десяти из вас окажутся обладателями этой комбинации.
Головы дергаются назад, позвонки щелкают. От пяти до десяти!
— Выигравшие будут немедленно доставлены в Институт исследований геперов на тренировочный период продолжительностью четыре ночи. Потом начнется Охота. — Зал наполняет шипение и рычание. — Правила Охоты довольно просты. Геперы получат фору в двенадцать часов, в течение которых они смогут углубиться в пустыню. Потом за ними отправятся охотники. Цель? Догнать геперов и съесть больше, чем остальные охотники. — Он смотрит в объектив. — Но мы забегаем вперед, верно? Для начала вы должны оказаться среди немногих счастливчиков. Удачи всем вам.
Следует топот, прерванный движением его руки:
— Еще кое-что, — произносит он. — Я ведь ничего не сказал о геперах. — Он делает паузу, все наклоняются вперед. — По большей части они были слишком юны во время прошлой Охоты. Они были тогда совсем детьми. Было бы жестоко, нецивилизованно и попросту нечестно сделать добычей детей, — в его глазах появляется садистский блеск, — но с тех пор мы вырастили их в идеальной среде. Чтобы быть уверенными, что они не только обеспечат нас сочной плотью и изысканной кровью, но и… окажутся более проворными, чем в прошлый раз. Сейчас, когда мы с вами разговариваем, они созрели и готовы к тому, чтобы их поймали и съели.
Звуки почесывания запястий, капающая слюна.
— Наши добрые граждане, — продолжает Директор, — сейчас настало уникальное время. Большая часть вас через минуту получит свои номера на рабочих местах. Матери, сидящие с детьми, получат номера на свой официальный электронный адрес. Ученики школ и колледжей, ваши номера ждут вас на ваших столах. Удачи всем вам.
С этими словами он исчезает.
Обычно из актового зала нас выводят ряд за рядом, но сегодня тут буквально ад. Вся масса учеников рвется к выходу. Учителя, которые обычно управляют движением, выбегают первыми, торопясь в учительскую.
В классе все маниакально подключаются к сети, слышится стук длинных ногтей по стеклу экранов. Я изо всех сил стараюсь изобразить нетерпение, покачивая головой и истекая слюной. Наверху папки входящих сообщений обнаруживается письмо, полное алого цвета и заглавных букв:

Re: Ваш номер участника лотереи «Охота на геперов»

Вот мои числа: 3 16 72 87.
Мне все равно.
Все выкрикивают свои номера остальным. Через минуту мы понимаем, что первое число в последовательности — от одного до девяти, тогда как оставшиеся три — от нуля до девяноста девяти. На доске тут же кто-то рисует ничего не значащую таблицу распределения по первым числам:

Тут же развиваются какие-то нелепые теории. Почему-то четверка — число, которое чаще всего встречается у нас в классе, — признается дающей наибольшие шансы на победу. А тройка, которая только у одного — у меня, — списывается со счетов.
Я не против.

Когда я прихожу домой, на улице еще темно. Лишь намек на серый цвет нарушает черноту неба. Через час над горами далеко на востоке покажется солнце. Прозвучит сирена, и у всех будет только пять минут, чтобы успеть найти убежище, пока солнечные лучи не стали смертельно опасными. Но к этому времени редко кто остается на улице. Страх перед солнцем гарантирует, что еще до сирены все улицы опустеют и ставни закроются.
Я вставляю ключ в замочную скважину и неожиданно чувствую: что-то не так. Запах? Не могу понять. Внимательно рассматриваю дорожку перед домом и улицу, но не вижу ничего, кроме нескольких торопящихся домой экипажей. Принюхиваюсь и пытаюсь понять, не показалось ли мне.
Кто-то был здесь. Буквально перед моим приходом.
Я живу один. Я никогда никого сюда не приглашал. Кроме меня, никто никогда не стоял перед этой дверью. До сегодняшней ночи.
Я осторожно обхожу дом, проверяя, все ли в порядке. На вид ничего не изменилось. Деньги, оставленные мне отцом и постепенно тающие, нетронутыми лежат в тайнике под полом.
Я закрываю дверь и вслушиваюсь в темноту. Здесь никого нет. Кто бы ни стоял на пороге, внутрь он не заходил. Только теперь я позволяю себе зажечь свечи, и мир становится цветным.
Это мое любимое время суток. Я чувствую себя как узник, делающий первые шаги на свободе, или как ныряльщик, поднявшийся из глубин легендарного моря и жадно глотающий воздух. Это время, когда после бесконечных черно-серых часов ночи я наконец снова вижу цвета. Они проявляются в свете дрожащего пламени свечи, и комната будто наполняется лужицами растаявшей радуги.
Я ставлю ужин в микроволновку. Мне приходится включать ее двадцать раз, потому что таймер рассчитан только на пятнадцать секунд. Я предпочитаю есть горячее, слегка подгоревшее, а не дряблую тепловатую массу, которой нас кормят в школе. Я снимаю клыки, убираю их в карман и вонзаю зубы в бургер, наслаждаясь ощущением тепла и хрустом поджаренной корочки. Закрываю глаза от удовольствия.
Мне тут же становится стыдно, я чувствую себя грязным.
После душа (душ — это когда ты натираешься дезинфицирующим средством для рук и поливаешь себя водой, чтобы избавиться от запаха) я ложусь на диван, подложив под голову несколько сложенных свитеров. Горит, отбрасывая на потолок пляшущие тени, только одна свеча. Надо мной висят зажимы для сна, они висят тут уже много лет, чтобы если кто-то зайдет, у него не возникло никаких подозрений. Тихо говорит радио.
— Экспертные оценки количества геперов колеблются от трех до пяти, — говорит аналитик. — Но поскольку Директор об этом умолчал, наверняка мы не знаем.
Программа продолжается, звонят слушатели, в том числе брюзгливая дама, которая сообщает, что вся история с лотереей ничего не стоит: победителем окажется тот, у кого есть деньги и друзья в высоких сферах. Ее звонок неожиданно обрывается. Другие зрители высказывают соображения о количестве геперов. Все сходятся в одном: раз Директор, сообщение которого повторяют несколько раз, использовал множественное число, их будет как минимум два.
После еще нескольких звонков я встаю и выключаю радио. В тишине слышен только тихий стук дождя в ставни.
Иногда отец брал меня на прогулки днем. Кроме походов в бассейн, я терпеть не мог находиться на улице. Даже в лунных очках свет был слишком ярким. Солнце смотрело с неба, будто немигающий глаз, заливая мир светом как кислотой, превращая город в бесконечную фотовспышку. Ничто не двигалось на улицах.
Отец водил меня на пустые стадионы и в безлюдные торговые центры. Никто ничего не запирал: солнце — лучшая охранная система. В нашем распоряжении был весь Сердцевинный парк, чтобы пускать там воздушных змеев, или общественный бассейн, чтобы купаться. Отец говорил, что умение противостоять солнцу — это наша сила, что-то вроде сверхспособности. Мы способны выдержать то, что убивает их. Но для меня это было отличие, а не сила. Я хотел быть таким же, как все, прятаться в уютном коконе темноты. Темнота меня успокаивала. Отцу было больно это слышать, но он молчал. Постепенно мы перестали выходить наружу.
Кроме тех случаев, когда нас заставляла чудовищная потребность.
Как прямо сейчас. Я открываю окно. Дождь закончился.
Я иду наружу.

Город крепко спит под охраняемым ставнями покровом темноты. Я «беру напрокат» лошадь в соседском дворе и еду по пустынным улицам под пасмурным небом.
Раз в несколько недель я чувствую потребность выехать из города. Когда был жив отец, мы с ним выбирались вместе. Нам было стыдно друг перед другом. Мы никогда не разговаривали во время этих вылазок, старались даже не смотреть друг на друга. Мы ехали далеко за пределы города, в Бескрайние пустоши неизвестности. Длинное название, поэтому обычно говорят просто Пустоши.
Это бесконечная пустыня. Никто не знает, как далеко она простирается и что лежит по ту ее сторону.
Я живу в пригороде, далеко от высоких зданий Финансового квартала и еще дальше от центра, где горизонт загораживают огромные правительственные небоскребы, поэтому город вскоре остается позади. Нет четкой границы, никакая стена не разделяет город и Пустоши. Они начинаются исподволь. Разбросанные тут и там дома уступают место разваливающимся птицефермам, которые, в свою очередь, сменяют лежащие в руинах хижины, где давно уже никто не живет. В конце концов остается только бескрайняя пустая равнина. Пустоши. Здесь нет ничего. Здесь некуда бежать. Это царство смерти, отчаяния и одиночества. «Там нет избавления для нас, — говорил отец, — ни Убежища, ни надежды, ни жизни. Даже не думай, что туда можно сбежать».
Я не трачу времени попусту и сразу направляюсь на север. Где-то через час показывается пятно мягкой пушистой зелени среди серой бесплодной пустыни — странная аномалия, много лет назад открытая моими родителями. То, что мне нужно, — там, среди этой зелени. Я спрыгиваю с лошади на мягкую траву и тут же бегу к небольшой рощице. Я тянусь к красному плоду на ветке, срываю его, закрываю глаза и погружаю зубы в тонкую кожицу. Мякоть плода хрустит, она свежая и сладкая, и мои челюсти работают, ходят вверх и вниз, вверх и вниз. Когда мы с отцом ели эти плоды, то вставали спиной друг к другу. Нам было стыдно, несмотря на то, что мы не переставали жевать, и сок тек по нашим подбородкам. Мы не могли остановиться.
Покончив с четвертым плодом, я заставляю себя есть помедленнее. Срываю разные плоды и кидаю их в сумку. На секунду застываю, глядя в небо. Высоко надо мной парит большая птица со странными прямоугольными крыльями, она делает круг, не меняя положения крыльев, а потом поворачивает на восток и исчезает вдали. Я срываю еще несколько плодов и иду к нашему с отцом любимому месту — большому дереву с пышной высокой кроной. Мы с отцом часто сидели тут, прижавшись спиной к стволу, и ели плоды, глядя на город, кажущийся отсюда темным и плоским, похожим на грязную лужу.
Много лет назад мы искали на этом зеленом пятачке следы таких же, как мы. Гниющие огрызки, примятую траву, сломанные ветки. Но почти никогда ничего не находили. Мы умеем не оставлять следов, которые могут нас выдать. И тем не менее я часто замечал знак, который нельзя скрыть: меньше плодов на деревьях. Это означало, что другие тоже бывали здесь, срывали их и ели. Но я никогда никого не встречал.
Однажды за едой я спросил отца:
— А почему мы никогда не встречаем тут других геперов?
Он прекратил жевать и обернулся ко мне.
— Никогда больше не произноси этого слова.
— Какого? Геперы? А что с ним…
— Не произноси этого слова, — строго сказал он, — чтобы я больше никогда не слышал его от тебя.
Я тогда был еще маленький, и на глаза у меня тут же навернулись слезы. Отец повернулся ко мне полностью, и его огромные глаза уставились на меня. Я запрокинул голову, чтобы слезы не вытекли. Только когда они наконец высохли, отец отвернулся. Он долго смотрел вдаль, пока буря внутри не улеглась.
— Человек, — наконец проговорил он, намного мягче. — Когда мы с тобой одни, говори так, хорошо?
— Хорошо, — кивнул я и тут же добавил: — А почему мы никогда не встречаем тут других человеков?
Он не ответил. Но я до сих пор помню звук, с которым он откусывал от яблока большие куски, звук, с которым они буквально взрывались у него в

Мы Вконтакте