Книга Гибель гигантов читать онлайн

Реклама:


Глава восьмая

Середина июля 1914 года
В новой спальне Этель в Ти-Гуине стояло большое зеркало. Старое, с потрескавшейся рамой и мутноватым стеклом — но она отражалась в нем во весь рост. Это казалось ей невероятной роскошью.
Она часто рассматривала себя в белье. Ей казалось, с тех пор, как она влюбилась, ее формы стали более пышными. Она немного раздалась в бедрах и талии, груди стали более округлыми, — возможно, из-за того, что Фиц так любил их ласкать. Когда она подумала о нем, у нее заболели соски.
Фиц приехал утром с графиней Би и леди Мод и шепнул ей, чтобы она пришла в Жасминовую комнату после ланча. Этель поселила Мод в Розовой комнате под предлогом того, что в спальне, где Мод привыкла жить, требовалось поменять паркет.
Сейчас Этель зашла к себе помыться и надеть чистое белье. Она так любила готовиться к встрече, предвкушая, как он будет гладить ее тело и целовать ее губы, представляя, как он будет стонать от желания и наслаждения, вспоминая запах его тела и нежные ткани его одежды.
Она выдвинула ящик комода, чтобы достать чистые чулки, и ее взгляд упал на стопку тряпочек, лоскутков белой ткани, которыми она пользовалась во время месячных. И ей пришло в голову, что давненько она их не стирала, после переезда в эту комнату — ни разу. Страшное подозрение зародилось в ее душе. Она тяжело села на узкую кровать. Была середина июля. Миссис Джевонс уехала в начале мая. Десять недель тому назад. За это время она должна была вспомнить о тряпочках не раз, а дважды.
— Только не это… — сказала она вслух. — Господи, только не это!
Она заставила себя подумать спокойно и хорошенько все вспомнить. Королевский прием был в январе. Сразу после него Этель сделали экономкой, но миссис Джевонс тогда чувствовала себя слишком плохо, чтобы переселяться. Фиц уехал в Россию в феврале, вернулся в марте, и тогда они впервые по-настоящему занимались любовью. В апреле миссис Джевонс стало получше, и из Лондона приехал поверенный Фица Альберт Солман, занимавшийся ее пенсией. Она уехала в начале мая, через несколько дней после того, как «Кельтские минералы», чтобы покончить с забастовкой, привезли в Эйбрауэн штрейкбрехеров-иностранцев. Как раз тогда Этель переехала в эту комнату и положила в комод эти злосчастные тряпочки. Десять недель назад. Этель попробовала пересчитать снова, но как ни считай, результат выходил все тот же.
Сколько раз они встречались в Жасминовой комнате? Не меньше восьми. Фиц обычно отстранялся, но иногда чуть запаздывал, и она чувствовала начало его оргазма еще внутри. Она была так головокружительно счастлива в эти минуты, что в своем ослеплении и думала об опасности. Вот и допрыгалась.
— Господи, прости! — сказала она вслух.
Недавно забеременела подруга Этель, Дилис Пью. Они были ровесницами. Дилис работала горничной у жены Персиваля Джонса и ходила с Джонни Беваном. Этель вспомнила, что к тому моменту, когда Дилис поняла, что можно «залететь», даже занимаясь этим стоя, грудь у нее уже сильно увеличилась. Сейчас они поженились.
А что будет с Этель? Ведь она не может выйти замуж за отца своего ребенка.
Пора было идти. Не полежать им сегодня в постели. Придется поговорить о будущем. Она надела свое черное платье экономки.
Что он скажет? У него еще нет детей, может, обрадуется? Или придет в ужас? Станет ли он заботиться о внебрачном ребенке или будет его стыдиться? Еще сильнее будет любить Этель или возненавидит?
Она вышла из своей комнаты на верхнем этаже, прошла узким коридором и, спустившись по черной лестнице, оказалась в западном крыле. Когда она увидела знакомые обои с цветами жасмина, ее желание стало сильнее — совсем как у Фица при виде ее трусиков.
Он уже пришел: стоял у окна, смотрел на залитый солнцем сад и курил сигару; увидев его, она в который раз не могла не залюбоваться. Она бросилась к нему и обняла за шею.
— Ах, Тедди, любимый, я так рада тебя видеть! — сказала она.
Ей было приятно, что она одна называет его Тедди.
— А я — тебя, — сказал он, но при этом не потянулся к ее груди.
— Я должна тебе что-то сказать, — сказала она, целуя его в ухо.
— Я тоже должен тебе кое-что сказать. Можно, начну я?
Она хотела ответить «нет», но он разомкнул ее руки и сделал шаг назад, и ее сердце вдруг сжалось от ужасного предчувствия.
— Что?! — спросила она. — Что случилось?
— Графиня Би, моя жена, беременна. У нее будет ребенок.
— Ты хочешь сказать, что ты занимался этим и со мной, и с ней?! — возмущенно воскликнула Этель.
Он удивился. Ему и в голову не приходило, что она может сказать такое.
— Но я обязан быть с ней! — ответил он. — Мне нужен наследник.
— Ты говорил, что любишь меня!
— Люблю, и всегда буду любить, в каком-то смысле…
— Нет, Тедди! — воскликнула она. — Не говори так… пожалуйста, не надо!
— Говори тише!
— Говорить тише? Ты меня бросаешь! Но даже если все узнают — мне все равно!
— А мне — нет.
Этель обезумела от горя.
— Тедди, ну пожалуйста, ведь я люблю тебя…
— Теперь все кончено. Я должен быть хорошим мужем и хорошим отцом. Ты должна меня понять.
— Черта с два! — воскликнула она в ярости. — И ты можешь так легко это говорить?! Старую собаку, которую должны были застрелить, тебе было жаль больше, чем сейчас меня!
— Это не так, — сказал он дрогнувшим голосом.
— Я отдалась тебе в этой комнате, на этой кровати…
— И я никогда… — Он замолчал. Застывшее на его лице выражение холодного самообладания исказила боль. Он отвернулся. — Я никогда этого не забуду.
Она подошла к нему и увидела у него на щеках слезы. Ее гнев прошел.
— Тедди, милый, прости меня, — сказала она.
Он попытался взять себя в руки.
— Ты дорога мне, но я должен выполнять свой долг, — произнес он. Холодные слова, но в его голосе слышалась мука.
— О, господи… — она постаралась сдержать рыдания. Она же еще не сказала ему свою новость. Она вытерла глаза рукавом, шмыгнула носом, откашлялась. — Выполнять свой долг? — повторила она. — Ты еще не все знаешь.
— О чем ты?
— Я тоже беременна.
— Боже милостивый… — Он машинально поднес к губам сигару, но тут же опустил, не затянувшись. — Но я ведь был осторожен!
— Значит недостаточно.
— Давно ты это знаешь?
— Я поняла это только сегодня. Заглянула в ящик, увидела стопку чистых прокладок… — Он поморщился. Очевидно, ему было неприятно упоминание о таких вещах, как менструация. Но придется ему потерпеть. — И вспомнила, что у меня не было месячных с самого переезда в бывшую комнату миссис Джевонс, то есть десять недель.
— Два месяца. Значит, это точно… Ах, черт! — Он поднес к губам сигару, заметил, что она погасла и с досадливым восклицанием бросил на пол.
Этель пришла в голову шальная мысль.
— У тебя ведь может быть два наследника…
— Не говори чушь! — резко ответил он. — Бастард наследовать не может.
— А, — сказала она. Не то чтобы она всерьез собиралась отстаивать права своего ребенка. Но с другой стороны, она не думала о своем ребенке как о бастарде. — Бедный кроха… Мой малыш бастардом!
Фиц виновато взглянул на нее.
— Извини, — сказал он. — Я не хотел… Прости меня.
Она видела, какая борьба идет в его душе.
— Бедный Фиц, — сказала она и погладила его по руке.
— Только бы об этом не узнала Би! — сказал он.
Он словно нанес ей смертельную рану. Почему главная его забота — о другой женщине? Что может случиться с Би? Она богата, она замужем и носит под сердцем любимое, почитаемое дитя клана Фицгербертов.
— Это потрясение может оказаться для нее роковым… — продолжал Фиц.
Этель вспомнила прошлогодние слухи, что у Би был выкидыш. Вся прислуга это обсуждала — женщины, конечно. По словам Нины, русской служанки Би, графиня возлагала вину за это на Фица, который ее расстроил, отменив запланированную поездку в Россию.
Этель почувствовала себя отвергнутой.
— Так значит, главное, что тебя беспокоит, — это как бы твоя жена не расстроилась, узнав о нашем ребенке?
Он поднял на нее взгляд:
— Я не хочу, чтобы у нее случился выкидыш!
Он сам не понимает, насколько бессердечно ведет себя!
— Будь ты проклят! — сказала, холодея, Этель.
— Ребенок, которого носит Би — это дитя, которого я ждал, о котором молил Бога! А твой не нужен ни тебе, ни мне, никому.
— Это неправда! — тихо сказала она и снова заплакала.
— Мне нужно подумать, — сказал он. — Мне нужно побыть одному. — Он положил руки ей на плечи. — Мы еще поговорим об этом завтра. А пока — никому ни слова. Никому, понимаешь?
Она кивнула.
— Вот и умница, — сказал он и вышел.
Этель нагнулась и подняла с пола погасшую сигару.
II
Она никому ничего не сказала, но притворяться, что все в порядке, было выше ее сил, поэтому она сказалась больной и легла в постель. Лежа в одиночестве, час за часом, она чувствовала, как вместо боли в душе крепнет гнев. Как им теперь жить, ей и ее ребенку?
Свое место здесь, в Ти-Гуине, она потеряет, в этом не было сомнений, так случилось бы, даже если бы ребенок был не графа. А ведь она так гордилась собой, когда ее назначили экономкой! Дед любил говорить, что за взлетом следует падение. Он оказался прав.
Она сомневалась, можно ли ей будет вернуться в родительский дом, ведь отец не перенесет ее позора. Это мучило ее почти так же, как мысль о собственном бесчестье. В чем-то ему будет тяжелее, чем ей: ведь он очень жестко относился к подобным вещам.
Как бы то ни было, а жить в Эйбрауне незамужней матерью ей не хотелось. Двое таких в городке уже было: Мэйзи Оуэн и Глэдис Причард. Это были несчастные создания, не имевшие своего места в здешнем обществе. Они были одиноки, но никто из мужчин не проявлял к ним интереса; сами матери, они жили со своими родителями, словно были еще детьми; им не были рады ни в одном магазине, кафе или клубе и ни в одной церкви. Как могла она, Этель Уильямс, считавшая себя на голову выше остальных, опуститься на самое дно?
Значит, надо уезжать. Она будет только рада оставить позади ряды угрюмых домов, маленькие чопорные церкви, бесконечные выяснения отношений между шахтерами и руководством. Но куда же ей ехать? И будет ли у нее возможность видеться с Фицем?
На землю опустилась ночь, а Этель все лежала без сна, глядя в окно на звезды, и наконец у нее появился план. Она начнет на новом месте новую жизнь. Она станет носить обручальное кольцо и говорить, что ее муж умер. Она возьмет кого-нибудь присматривать за ребенком, найдет работу, начнет зарабатывать деньги. И отправит ребенка в школу. Она почему-то не сомневалась, что у нее родится девочка, и представляла, как та станет писательницей или врачом, а может, политиком, как миссис Панкхерст, которую арестовали у Букингемского дворца за то, что она боролась за права женщин.
Она думала, что не заснет, но так устала от переживаний, что около полуночи задремала и провалилась в тяжелый сон без сновидений.
Ее разбудило поднимающееся солнце. Она села на кровати, как обычно, радуясь наступающему дню; потом вспомнила, что ее старая жизнь кончилась, все рухнуло, и она очутилась среди развалин. Она вновь едва не поддалась отчаянию — но решила бороться. Слезы — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Нужно начинать новую жизнь.
Она оделась и спустилась в рабочие помещения, где объявила, что выздоровела и может заниматься повседневными делами.
Перед завтраком за ней послала леди Мод. Этель собрала поднос и понесла в Розовую комнату. Мод сидела за туалетным столиком в пурпурном шелковом пеньюаре. Было видно, что она плакала. У Этель тоже было тяжело на душе, и тем сильнее она ей сочувствовала.
— Госпожа, что случилось?
— Ах, Уильямс, мне пришлось от него отказаться!
Этель поняла, что речь о Вальтере фон Ульрихе.
— Но почему?
— Ко мне пришел его отец. Я не задумывалась над тем, что Англия и Германия враги, и брак со мной погубил бы карьеру Вальтера… а возможно, и его отца.
— Но все говорят, что войны не будет, кому нужна эта Сербия!
— Не будет сейчас — начнется позже. Но даже если вообще не начнется — достаточно одной угрозы…
Столик украшала кружевная салфетка, и Мод, нервно ее теребя, рвала дорогое кружево. Не один час придется повозиться, чтобы ее починить, мелькнуло в голове у Этель.
— Если бы Вальтер женился на англичанке, — продолжала Мод, — никто в немецком Министерстве иностранных дел не мог бы ему доверять.
Этель налила кофе.
— Если господин фон Ульрих действительно вас любит, он бросит эту работу, — сказала она, подавая Мод чашку.
— Но я не хочу этого! — Мод перестала терзать кружево и отпила кофе. — Я не желаю быть человеком, погубившим его карьеру! Что у нас будет за семья после этого?
Он мог бы сделать карьеру в другой сфере, подумала Этель, и если бы он действительно любил Мод, так бы и поступил. Но потом она вспомнила о человеке, которого любила сама, и о том, как быстро прошла его страсть, когда стала мешать. «Лучше уж мне держать свое мнение при себе, — решила она, — ведь я ни черта в этом не понимаю…»
— И что же он вам ответил? — спросила Этель.
— Я с ним не говорила, я написала письмо. И перестала ходить в те места, где могла его встретить. Тогда он начал приходить к нам домой, и мне стало так неловко все время говорить слугам, что меня нет дома… что я приехала с Фицем сюда.
— Но почему бы вам не поговорить с ним?
— Потому что я знаю, что произойдет. Он меня обнимет, поцелует — и я сдамся.
Как мне это знакомо, подумала Этель.
Мод вздохнула.
— А вы сегодня какая-то тихая, Уильямс. Наверное, у вас и своих неприятностей достаточно… Вашим бастующим тяжело приходится?
— Да, госпожа. Весь город на голодном пайке.
— А детей шахтеров вы продолжаете кормить?
— Каждый день.
— Хорошо. Мой брат великодушный человек.
— Да, госпожа, — ответила Этель, но про себя прибавила: «Когда ему это удобно».
— Ну что ж, возвращайтесь, пожалуй, к работе. Спасибо за кофе. Наверное, я уже надоела вам со своими проблемами…
— Пожалуйста, не говорите так! — воскликнула Этель, порывисто сжав ее руку. — Вы ко мне всегда были добры… И мне страшно жаль, что так вышло с господином Ульрихом… Но я надеюсь, что вы и дальше будете говорить со мной обо всем, что вас тревожит.
— Вы тоже добры ко мне… — На глаза Мод вновь набежали слезы. — Спасибо, Уильямс, большое спасибо! — Она быстро пожала руку Этель.
Забрав поднос, Этель вышла. Когда она вошла на кухню, дворецкий Пил спросил:
— Вы что, провинились?
«Вы себе не представляете, как», — подумала Этель.
— А почему вы спрашиваете? — поинтересовалась она.
— Его светлость желает вас видеть в библиотеке в половине одиннадцатого.
Значит, разговор официальный, подумала Этель. Может, так и лучше. Их будет разделять стол, и у нее не возникнет искушения броситься ему на шею. И будет легче сдержать слезы. Она должна быть спокойной и бесстрастной. От этого разговора зависит вся ее дальнейшая жизнь.
Этель вернулась к своим обязанностям. Она будет скучать по Ти-Гуину. За проведенные здесь годы она полюбила элегантную старинную мебель. Одно за другим она узнавала и запоминала незнакомые названия: дрессуар, геридон, жирандоль. Вытирая пыль и полируя до зеркального блеска, она рассматривала инкрустации, фестоны, розетки, ножки мебели в виде львиных лап на шаре. Иногда кто-нибудь, например Пил, говорил ей: «Это из Франции, эпоха Людовика Пятнадцатого…» — и со временем она стала понимать, что каждая комната отделана и обставлена в определенном стиле: барокко, неоклассицизм, готика. Никогда больше ее не будет окружать такая мебель.
Через час она вошла в библиотеку. Стоявшие там книги были собраны предками Фица. Ее теперь редко посещали: Би читала только французские романы, а Фиц вообще не читал. Иногда сюда заходили гости — посидеть в тишине и покое или поиграть в шахматы из слоновой кости, стоявшие на столике посреди комнаты. Сегодня утром по ее распоряжению шторы были лишь слегка приоткрыты, чтобы защитить комнату от жаркого июльского солнца и сохранить прохладу. Поэтому в библиотеке было сумрачно.
Фиц сидел в зеленом кожаном кресле. К удивлению Этель, здесь же находился Альберт Солман в черном костюме и рубашке с воротником-стойкой. По образованию юрист, Солман был управляющим делами. В его ведении находились все деньги Фица, он контролировал поступления от «Кельтских минералов» за уголь, занимался счетами и выдавал жалованье слугам. Он же занимался арендой земли и другими договорами, а порой подавал в суд на тех, кто пытался обманывать Фица. Этель с ним уже встречалась, и этот мистер всезнайка ей не нравился. Может быть, таковы все представители его профессии, этого она сказать не могла — он был единственным известным ей законником.
Фиц поднялся.
— Я ввел в курс дела мистера Солмана, — неловко сказал он.
— Зачем? — спросила Этель. То, что Фиц рассказал о ней своему поверенному, выглядело как предательство.
Редкое зрелище — Фицу стало стыдно!
— Солман изложит вам мое предложение, — пробормотал он и бросил на нее жалобный взгляд, словно умоляя не усложнять его положение.
Но она не испытывала к нему сострадания. Ей легко не будет, так почему должно быть легко ему?
— Он вам все объяснит… — снова пробормотал Фиц и, к ее изумлению, выскочил из комнаты.
Когда дверь за ним закрылась, она перевела взгляд на Солмана. И с этим чужим человеком она должна говорить о будущем своего ребенка?
— Ну что, набедокурили? — спросил он, улыбаясь. Это больно ее задело.
— К вашему сведению, для того, чтобы получился ребенок, требуются двое.
— Ладно-ладно, незачем во все это вдаваться.
— Тогда не говорите со мной так.
— Хорошо.
Этель села и снова посмотрела на Солмана.
— Вы можете сесть, если хотите, — сказала она, словно дама, дающая разрешение слуге.
Он покраснел. Теперь он не знал: то ли сесть — тогда бы вышло, что он ждал ее разрешения, — то ли остаться стоять. В результате он принялся расхаживать по комнате.
— Его светлость поручил мне сделать вам предложение, — сказал он. Расхаживать ему не понравилось, и он остановился перед ней. — Щедрое предложение, и я советую вам его принять.
Этель ничего не ответила. Бессердечное поведение Фица помогло ей, заставив понять, что она на переговорах. Это дело было ей знакомо. Отец вечно вел переговоры, споря и договариваясь с руководством шахты, стараясь добиться более высокой платы, сокращения рабочего дня, лучшего обеспечения безопасности рабочих. И одно из правил было — «Никогда не говори, пока можно молчать». Вот она и молчала.
Солман выжидательно взглянул на нее. Когда он понял, что она не ответит — казалось, его это обескуражило. И он перешел к сути:
— Его светлость согласен назначить вам содержание, составляющее двадцать четыре фунта в год. Выплачиваться оно будет ежемесячно, в начале месяца. На мой взгляд, это очень великодушно с его стороны. Вы не находите?
Как же ему не стыдно! Двадцать четыре фунта платили обычной служанке. Экономкой Этель получала в два раза больше, плюс бесплатное питание и своя комната.
Почему мужчины всегда думают, что им все сойдет с рук? Потому что обычно так и происходит. У женщин нет никаких прав. Зачинают ребенка вдвоем, а обязанность его растить ложится на мать. Почему женщины позволили поставить себя в это жалкое положение?!
Она молчала.
Солман придвинул стул и сел рядом.
— Ну послушайте, давайте рассмотрим положительные моменты. Вы будете получать десять шиллингов в неделю…
— Меньше, — вставила она.
— Хорошо, пусть будет двадцать шесть фунтов в год, это десять шиллингов в неделю. Что скажете?
Она ничего не сказала.
— Вы сможете найти в Кардиффе уютную комнатку за два-три шиллинга, а остальное тратить на себя… И кто знает, возможно, найдется какой-нибудь великодушный человек, который захочет вам помочь… Ведь на самом деле вы очень хорошенькая…
Этель сделала вид, что не поняла. От мысли стать любовницей скользкого законника вроде Солмана ее чуть не стошнило. Да неужели он считает, что может занять место Фица? Проигнорировав намек, она холодно спросила:
— Каковы условия?
— Условия? — переспросил он.
— Которые я должна буду выполнять, если приму предложение графа.
Солман кашлянул.
— Условие обычные…
— Обычные? Значит, вы и раньше улаживали подобные дела?
— Не для графа Фицгерберта, — сказал он быстро.
— Можете продолжать.
— Вы не должны заносить имя графа в документы ребенка или каким-либо иным образом сообщать кому бы то ни было, что отцом ребенка является граф.
— А скажите, господин Солман, женщины, которым вы делали подобное предложение, принимали эти ваши условия?
— Да. С благодарностью.
Еще бы, подумала она с горечью. А что им оставалось? Когда ни на что не имеешь права, приходится брать, что дают.
— Что-нибудь еще?
— После отъезда из Ти-Гуина вы не должны предпринимать попыток вступить в контакт с его светлостью.
Значит, подумала Этель, он не желает видеть ни меня, ни своего ребенка. Ее захлестнула боль разочарования, и она почувствовала слабость во всем теле: если бы она не сидела, то могла упасть. Она сжала зубы, чтобы сдержать слезы. Когда самообладание вернулось к ней, она спросила:
— Еще есть условия?
— Полагаю, это все.
Этель встала. Солман вынул маленькую серебряную коробочку и извлек оттуда карточку.
— Напишете мне, чтобы я знал, куда посылать деньги, — сказал Солман, протягивая ей визитку.
— Нет, — ответила она.
— Но вам понадобится со мной связаться…
— Не понадобится. Ваше предложение неприемлемо.
— Ну-ну, не дурите, мисс Уильямс…
— Повторяю вам, господин Солман, чтобы у вас не было сомнений, правильно ли вы меня поняли. Ваше предложение неприемлемо. Я отвечаю «нет». И больше мне вам сказать нечего. Всего хорошего.
Вернувшись в свою комнату, она заперла дверь и заплакала навзрыд.
Как мог Фиц оказаться таким жестоким? Неужели он действительно не желал больше ее видеть? А ребенка? Неужели он думает, что все, что между ними было, можно стереть из памяти за двадцать четыре фунта в год?
Неужели он ее больше не любит?! А любил ли он вообще? Или просто морочил голову?
Она была уверена, что их отношения для него что-нибудь да значат. Может, конечно, он просто делал вид, обманывал ее — но ей в это не верилось.
Так что же происходит? Должно быть, он борется со своими чувствами к ней. Возможно, он из тех, у кого рассудок всегда побеждает чувства. И он искренне любил ее, но легко смог от нее отказаться, когда эта любовь стала мешать.
Что ж, в таком случае ей будет легче торговаться. Не придется щадить его чувства. Можно сосредоточиться на том, чтобы выгадать побольше для себя и малыша. Надо пытаться представить, как бы подошел к такой ситуации отец. Несмотря на свое бесправие, женщина все же не так уж беспомощна.
Этель предполагала, что Фиц должен забеспокоиться. Он, должно быть, рассчитывал, что она примет предложение, в худшем случае запросит содержание побольше, и тогда он мог быть спокоен за свою тайну. А сейчас он паникует и не знает, что делать.
Она не дала Солману возможности спросить, чего хочет она. Пусть теряются в догадках. Фиц может предположить, что Этель собирается отомстить, рассказав о ребенке графине Би.
Она посмотрела в окно на часы на крыше конюшни. Без нескольких минут двенадцать. Сейчас слуги на лужайке перед домом должны накрывать столы для детей шахтеров. А около двенадцати графиня Би обычно желала поговорить со своей экономкой. У нее часто находились претензии: то ей не нравились цветы в холле, то лакеи вышли в плохо выглаженной форме, то облупилась краска на лестнице. В свою очередь, у экономки накапливались вопросы, требующие обсуждения: необходимость пополнить запасы чайных и столовых сервизов, подготовка комнат для гостей, прием на работу и увольнение слуг… Фиц, как обычно, появится в утренней столовой около половины первого, чтобы выпить перед ланчем хереса.
Вот тогда-то Этель закрутит гайки.
III
Фиц смотрел, как шахтерская детвора выстраивается в очередь за ланчем — или обедом, как они его называли. У них были перепачканные лица, нечесаные волосы, рваная одежда — но они выглядели вполне счастливыми. Дети — удивительные создания. Эти были из беднейших семей в округе, их отцы попали в ловушку страшного противостояния, а по ним и не скажешь.
Все пять лет, с самой свадьбы, он мечтал о ребенке. Однажды у Би уже был выкидыш, и он замирал от страха при одной мысли, что это может повториться. В тот раз она закатила истерику лишь оттого, что он отменил поездку в Россию. А если она узнает, что от него забеременела экономка, ее ярость просто невозможно себе представить.
Его мучило беспокойство. Какое страшное наказание за его грех! В других обстоятельствах он мог бы радоваться тому, что Этель родит ему ребенка. Он поселил бы мать и дитя в маленьком домике где-нибудь в Челси и навещал бы раз в неделю… Он вдруг мучительно живо представил себе это и вновь почувствовал острое сожаление от несбыточности своей мечты. Ведь ему не хотелось причинять ей боль. Ему было хорошо с ней: с тоской он вспоминал ее жадные поцелуи, ее горячие ласки, пыл юной страсти. Даже когда сообщал ей ужасную новость, ему хотелось обнять ее, почувствовать на шее ее губы — быстрые, нетерпеливые, возбуждающие… Но приходилось держать себя в руках.
Кроме того, что она была самой восхитительной из всех его женщин, она была умной, веселой и много знала. Она сказала как-то, что ее отец все время обсуждал происходящие в стране события. Кроме того, экономка Ти-Гуина имела право читать газеты графа — после дворецкого, — это было неписаное правило, о котором он не знал. Этель часто задавала ему неожиданные вопросы, на которые он не всегда мог ответить… Ему будет ее не хватать, подумал он печально.
Но она не пожелала вести себя, как полагается получившей отставку любовнице. Солман был растерян. «А чего же она хочет?» — спросил Фиц, но Солман не знал. И у Фица зародилось ужасное подозрение, что Этель может обо всем рассказать Би — из какого-то извращенного стремления к справедливости. «Господи, помоги мне держать ее подальше от моей жены!» — взмолился он.
Вдруг он с удивлением заметил маленького круглого Персиваля Джонса, важно шествующего к нему через лужайку в зеленых брюках-гольф до колен и спортивных ботинках.
— Доброе утро, ваша светлость, — сказал мэр, снимая коричневую фетровую шляпу.
— Доброе, — ответил Фиц. В качестве председателя компании «Кельтские минералы» Джонс был источником солидной части его доходов, но все равно этот человек Фицу не нравился.
— Новости сегодня не особенно хорошие, — сказал Джонс.
— Вы имеете в виду Вену? Насколько мне известно, австрийский император все еще редактирует ультиматум Сербии.
— Нет, я имею в виду Ирландию. Ольстер не согласен с законом о самоуправлении. Они, видите ли, окажутся в меньшинстве под властью католического правительства. Армия бунтует.
Фиц нахмурился. Ему было неприятно слышать о бунте в войсках Великобритании.
— Что бы там ни писали газеты, — сказал он жестко, — я не верю, чтобы британские офицеры восстали против собственного правительства.
— Но такое уже было, вспомните Керрагский мятеж!
— Никто не оказывал неповиновения!
— Получив приказ стрелять в ольстерских «волонтеров», пятьдесят семь офицеров подали в отставку. И если, по-вашему мнению, это неповиновением не является, все остальные называют это именно так.
Фиц стиснул зубы. К сожалению, Джонс прав. Английские офицеры действительно не пожелали направить оружие на своих собратьев ради толпы ирландских католиков.
— Ирландии вообще не следовало обещать независимость! — сказал он.
— В этом я с вами согласен, — сказал Джонс. — Но на самом деле я пришел поговорить вот о чем. — Он указал на детей, сидящих на скамьях за деревянными столами и уплетающих треску с ранней капустой. — Мне бы хотелось, чтобы вы это прекратили.
Фиц не любил, когда нижестоящие указывали, что ему делать.
— А я не желаю, чтобы дети Эйбрауэна голодали, даже если в этом и есть вина их родителей.
— Вы лишь затягиваете забастовку.
Да, Фиц получал процент с каждой тонны угля, но для него это не означало, что он обязан в борьбе шахтеров с руководством становиться на сторону руководства.
— Забастовка — это ваше дело, не мое! — заявил он оскорбленно.
— Конечно! Ваше дело получать деньги…
Это привело Фица в ярость.
— Разговор окончен! — отрезал он и пошел прочь.
— Умоляю, простите меня, ваша светлость! Я сказал, не подумав, просто вырвалось!..
Отказывать в прощении Фицу было неловко. Его гнев не прошел, но все же он вернулся и ответил Джону достаточно вежливо:
— Хорошо. Но кормить этих детей я не перестану.
— Видите ли, ваша светлость, шахтеры могут быть очень упрямы и жестоко страдать из-за своей глупой гордыни, когда дело касается их самих, но сдаются они именно тогда, когда видят, как голодают их дети.
— Но ведь шахта не закрыта.
— Там работают иностранцы, третий сорт! Большинство раньше шахты в глаза не видели, какая у них выработка! В основном укрепляют своды штреков да смотрят за пони, а угля добывают мало.
— Зачем же, ради всего святого, вы выгнали этих несчастных вдов? Их было всего восемь, и в конце концов, они потеряли мужей в вашей чертовой шахте!
— Это очень важный момент. В домах должны жить шахтеры. Если мы отступим от этого принципа, то очень скоро станем просто хозяевами трущобных кварталов.
Так может быть, не следовало стоить трущобы, подумал Фиц, но не произнес это вслух. Ему не хотелось продолжать разговор с этим напыщенным мелким тираном. Он взглянул на часы: половина первого, самое время выпить хереса.
— Не усердствуйте, Джонс, — сказал он. — Я не встану на вашу сторону. Всего хорошего! — и быстро пошел к дому.
Джонс — еще полбеды, думал он. Но что делать с Этель? Прежде всего нужно удостовериться, что Би не расстроена. Кроме опасности потерять ребенка, он чувствовал, что ее беременность может обновить их отношения. Ребенок может снова сблизить их, вернуть тепло и нежность первых месяцев брака. Но эта надежда обратится в прах, если только Би узнает про шашни с экономкой.
Он с радостью ступил в прохладу холла. Каменные плиты пола, сводчатый потолок… Это оформление в стиле феодального замка выбирал его отец. Единственным его чтением, кроме Библии, была книга Гиббона «Закат и падение Римской империи». И он верил, что и Великую Британскую империю ждет тот же путь, если только знать не начнет бороться за свое достояние, в особенности за королевский флот, англиканскую церковь и партию консерваторов.
И отец был прав, в этом у Фица не было никаких сомнений.

Несколько глотков сухого хереса — как раз то, что нужно перед ланчем. Фиц почувствовал прилив бодрости, и у него проснулся аппетит. В приятном предвкушении он вошел в утреннюю столовую. И там с ужасом увидел Этель, беседующую с Би. Фиц остановился в дверях и смотрел, не в силах двинуться с места. Что она говорит? Неужели уже поздно?
— Что здесь происходит? — резко спросил он.
Би удивленно обернулась:
— Я говорю со своей экономкой о наволочках. Ты ожидал чего-то более оригинального? — Она говорила с сильным русским акцентом, и «р» в последнем слове получилось раскатистое.
Он не нашелся, что ответить. Стоял и смотрел на жену и любовницу. И мысль о том, что он близок с обеими, выбила его из колеи.
— Да нет, в общем-то… — пробормотал он и сел за письменный стол, спиной к ним.
Женщины продолжили разговор. Они действительно говорили о наволочках: на старые можно поставить заплатки и оставить для слуг, и следует ли покупать новые уже с вышивкой, или лучше купить простые и посадить служанок за вышивание. Но Фиц не мог успокоиться. Эта картина — жена и любовница вместе, за тихим разговором — ясно показала, как легко Этель сказать правду Би. Так продолжаться не может. Надо что-то предпринять.
Он вынул из ящика стола листок голубой писчей бумаги с картинкой, обмакнул перо в чернильницу и написал: «Встретимся после ланча». Промокнув написанное, положил листок в конверт.
Через пару минут Би отпустила Этель. Когда экономка шла к двери, Фиц, не поворачивая головы, окликнул ее:
— Уильямс, подойдите, пожалуйста!
Она остановилась рядом. Он почувствовал легкий запах душистого мыла — она как-то призналась, что таскает его у Би. Несмотря на гнев, он до неловкости остро чувствовал близость ее стройных, сильных бедер под черным шелком платья. Не глядя на нее, протянул ей конверт:
— Пошлите кого-нибудь в город к ветеринару за пилюлями. Это для собаки, от кашля.
— Хорошо, милорд, — сказала она и вышла.
Через пару часов он решит эту проблему.
Он налил себе еще хересу, предложил Би — но та отказалась. Вино согрело его изнутри, и напряжение уменьшилось. Он подсел к жене, и она благосклонно улыбнулась.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— По утрам отвратительно, — сказала она. — Но потом это проходит. Сейчас все нормально.
Его мысли вернулись к Этель. Ему оставалось лишь признать свое поражение. Она ничего не сказала, но скрытая угроза все рассказать Би не требовала пояснений. Это был удивительно хитрый ход. Он трепетал, чувствуя собственное бессилие. Как бы ему хотелось покончить с этим делом еще до ланча!
Ланч им подавали в малом обеденном зале. Они сели за дубовый стол с квадратными ножками, — который, наверное, был бы вполне на месте в каком-нибудь средневековом монастыре. Би сообщила, что, оказывается, в Эйбрауэне есть русские.
— По словам Нины, не меньше сотни, — добавила она.
Сделав над собой усилие, Фиц отвлекся от мыслей об Этель.
— Должно быть, это из тех, что работают у Персиваля Джонса.
— Похоже, их бойкотируют. Они не могут ни купить еды в магазине, ни поесть в городе.
— Надо поговорить с отцом Дженкинсом, пусть скажет в проповеди, что нужно возлюбить ближнего, даже если он занял твое место в забое.
— А ты не можешь просто приказать продавцам их обслуживать?
— Нет, дорогая, в Англии это невозможно.
— Но мне жаль их, я бы хотела что-то для них сделать.
Он был рад это слышать.
— Это очень великодушно. Что же ты хочешь сделать?
— В Кардиффе, наверное, есть русская православная община. Надо как-нибудь в воскресенье пригласить священника, чтобы он прочитал для них службу.
Фиц нахмурился. Выходя замуж, Би приняла его веру, но он знал, что в душе она тосковала по церкви своего детства, и видел в этом знак того, что она несчастна на новой родине. Однако сейчас ему не хотелось ее сердить.
— Хорошо, — сказал он.
— А потом мы могли бы дать для них обед в зале для слуг.
— Отличная мысль, дорогая, но ведь это толпа грубых, невежественных людей.
— А мы пригласим на обед тех, кто придет на службу. Так мы отсеем евреев и смутьянов.
— Остроумно. Но горожане будут тобой недовольны.
— А какое нам до этого дело!
— Хорошо, — кивнул он. — Джонс недоволен, что я подкармливаю детей бастующих. Если ты дашь обед тем, кто работает вместо них, никто не сможет сказать, что мы приняли чью-то сторону.
— Спасибо тебе! — сказала она.
Фиц подумал, что благодаря ее беременности у них уже улучшились отношения.
Несмотря на два выпитое за ланчем вино, когда Фиц вышел из обеденного зала и направился в Жасминовую комнату, он вновь почувствовал волнение. Его судьба находилась в руках Этель. Она была по-женски мягка и чувствительна — и тем не менее не позволяла собой вертеть. И ее неуправляемость его пугала.
В комнате ее не было. Он посмотрел на часы. Четверть третьего. Он сказал «после ланча». Когда подали кофе, Этель не могла этого не знать, и должна была уже ждать его здесь. Места он не указал, но она должна догадаться.
Он начал паниковать.
Через пять м
Реклама: