Книга Гибель гигантов читать онлайн



Глава третья

Февраль 1914 года
В половине одиннадцатого утра в зеркале лондонского дома графа Фицгерберта, находящегося в фешенебельном Мэйфэре, отразился безупречно одетый высокий человек в визитке, выдающей его принадлежность к высшему обществу. На нем была сорочка с воротником-стойкой, поскольку модные мягкие воротники он не любил, а галстук был заколот булавкой с жемчужиной. Кое-кто из друзей считал, что хорошо одеваться — ниже их достоинства. «Послушайте, Фиц, вы похожи на какого-то дурацкого портного, открывающего по утрам свое ателье!» — сказал ему как-то юный маркиз Лоутер. Лоути был неряшлив, ходил с крошками на жилете и пеплом сигары на манжетах сорочки, и ему хотелось, чтобы все вокруг выглядели не лучше. Фиц же неопрятности не терпел.
Он надел серый цилиндр. С тростью в правой руке и новенькой парой серых замшевых перчаток в левой, он вышел из дома и повернул на юг. На площади Беркли светловолосая девчонка лет четырнадцати подмигнула ему и сказала: «Хочешь минет за шиллинг?»
Он перешел Пиккадилли и вошел в Грин-парк. Снега было совсем немного, лишь у корней деревьев. Он прошел мимо Букингемского дворца и очутился в малопривлекательных окрестностях вокзала Виктория. О том, как пройти к Эшли Гардэнс, пришлось спросить полицейского. Эта улочка отыскалась за Вестминстерским кафедральным собором. Право же, подумал Фиц, если человек собирается приглашать к себе аристократов, ему следует разместить офис в более респектабельном месте.
Его пригласил некто Мэнсфилд Смит-Камминг, старый друг отца. Офицер флота в отставке, теперь Смит-Камминг занимался чем-то загадочным в Военном министерстве. Письмо, которое он послал Фицу, было кратким: «Я буду благодарен, если Вы согласитесь со мной побеседовать о делах государственной важности. Не могли бы Вы зайти ко мне завтра, скажем, в одиннадцать утра?» Письмо было отпечатано на машинке, в качестве подписи стояла одна буква «С», написанная зелеными чернилами.
Фицу было приятно, что кто-то из правительства желает с ним побеседовать. Ему страшно не хотелось, чтобы к нему относились лишь как к богатому аристократу, чье участие в общественной жизни сводится к присутствию на заседаниях парламента. Так что само приглашение из Военного министерства давало ему возможность почувствовать свою значимость.
Если только оно было из Военного министерства. Дом, куда он должен был явиться, стоял в современном жилом районе. Швейцар проводил Фица к лифту. Было похоже, что Смит-Камминг совмещал в своей квартире и дом, и офис. Расторопный и сообразительный молодой человек с военной выправкой сказал Фицу, что его примут тотчас же.
Смит-Камминг военной выправкой не обладал. Он был приземист, лыс, с носом картошкой и моноклем. В кабинете было полно самых разных предметов: там были модели самолетов, телескоп, компас и картина, изображающая крестьян, в которых стреляет взвод солдат. Говоря о Смит-Камминге, отец Фица всегда называл его «капитан с морской болезнью», во флоте он не сделал головокружительной карьеры. Чем же он занимается?
— Скажите, как называется ваш отдел? — спросил Фиц, едва успев сесть.
— Иностранный отдел Бюро секретных служб.
— Я и не знал, что у нас есть Бюро секретных служб.
— Если бы о нем знали, оно не было бы секретным.
— С вашей стороны было бы любезно даже не упоминать о нашем разговоре.
Хоть и в вежливой форме, но это был приказ.
— Разумеется, — сказал Фиц. Значило ли это, что Смит-Камминг хочет предложить ему работу в Военном министерстве?
— Поздравляю, ваш прием, данный для августейших особ, имел большой успех. Кажется, вы удачно подобрали гостей для встречи с королем.
— Благодарю вас.
— Вы, кажется, собираетесь везти жену в Россию?
— Графиня хочет повидаться с братом. Мы собирались поехать давно, но все откладывали.
— И с вами едет Гас Дьюар?
Смит-Каммингу, кажется, известно все.
— Господин Дьюар путешествует, и у нас совпали маршруты.
Смит-Камминг откинулся на спинку стула и непринужденно сказал:
— А вы знаете, почему во время войны с Японией во главе русской армии поставили адмирала Алексеева, несмотря на то, что он ничего не понимал в сухопутной тактике?
Подростком Фиц много времени жил в России, и за ходом Русско-японской войны следил, но этой истории не знал.
— Расскажите.
— Однажды в Марселе Великий князь полез в драку в публичном доме, и его арестовала французская полиция. На помощь ему пришел Алексеев, заявив жандармам, что неподобающим образом вел себя он, а не Великий князь. Великого князя выпустили, а Алексеева поставили командовать армией.
— Не удивительно, что они проиграли.
— Россия обладает огромной армией, равной которой еще не знал мир, — по некоторым подсчетам, шесть миллионов, если они подтянут резервы. Каким бы некомпетентным ни было руководство, это огромная мощь. Но насколько действенной она окажется во время войны, скажем, в Европе?
— К сожалению, я ничего не могу сказать на этот счет, — ответил Фиц, слегка пожав плечами.
— Мы тоже. Поэтому и обратились к вам. Мне бы хотелось, чтобы вы там кое-кого кое о чем порасспросили.
Фиц удивился.
— Наверное, этим и занимается наше посольство…
— Разумеется, — Смит-Камминг с досадой пожал плечами. — Но дипломатов всегда больше интересуют вопросы политические, а не военные.
Человек со стороны вроде вас сможет взглянуть на вещи под другим углом: ваши молодые люди в Ти Гуине дали королю несколько иную картину, чем он мог получить от нашего Иностранного отдела. Но если вам кажется, что вы…
— Я не отказываюсь. Мне просто странно, что вы получаете информацию таким образом.
— Наш отдел работает недавно, и у нас мало источников. Мои лучшие информаторы — умные люди, которые часто путешествуют и обладают достаточным опытом, чтобы из того, что увидели, выбрать нужную информацию.
— Я согласен.
— Мне было бы интересно ваше мнение, изменилось ли русское офицерство с 1905 года. Осваивает ли новые идеи — или придерживается проверенных старых? В Санкт-Петербурге вы увидите всю элиту, ведь ваша жена со многими в родстве.
— Главная причина, почему Россия проиграла Японии, — железные дороги, не успевавшие переправлять и снабжать армию.
— Русские собирались улучшить ситуацию с железными дорогами — на деньги, взятые в долг у Франции, их союзника. Много ли они сделали в этом направлении — вот главный вопрос. Вы будете путешествовать поездом. Смотрите вокруг. Вовремя ли прибывают поезда? Остались ли железные дороги однопутными, или стало больше двухпутных? У немцев есть вариант плана военных действий, основанный на расчетах, сколько потребуется времени, чтобы подтянуть силы русской армии. Если начнется война, многое будет зависеть от того, насколько их расчеты соответствуют действительности.
— Я выясню все, что смогу.
— Благодарю вас! Когда отправляетесь? — спросил Смит-Камминг.
— Завтра, — ответил Фиц.
Фиц встал, и они пожали друг другу руки.
II
Григорий Пешков смотрел, как его младший брат разводит на деньги высокого американца. Левкина смазливая физиономия так и светилась мальчишеским азартом, он явно хотел еще и похвастать своим мастерством. Григорий почувствовал знакомое щемящее беспокойство: он боялся, что когда-нибудь Левкино обаяние не сработает, и тот попадет в беду.
— А сейчас — проверим, хорошая ли у вас память, — сказал Левка по-английски. Эти фразы он знал наизусть. — Возьмите из колоды любую карту! — Чтобы перекрыть шум фабрики, ему приходилось кричать: лязгали огромные станки, шипел выходящий пар, кричали люди.
Посетителя звали Гас Дьюар. Он был в пиджаке, жилете и брюках из красивой шерстяной ткани. У Григория к нему особый интерес, потому что тот из Буффало.
Дьюар казался дружелюбным парнем. Пожав плечами, он вынул карту из Левкиной колоды.
— Положите на стол, лицом вниз.
Дьюар положил карту на грубый деревянный верстак.
Левка вынул из кармана бумажный рубль и положил на карту.
— А вы кладите доллар! — Этот номер проходил только с богатыми посетителями.
Григорий знал, что Левка уже подменил карту В его руке, спрятанная под рублем, была другая карта. Трюк, который Левка репетировал часами, состоял в том, чтобы сразу после того, как положил рубль и новую карту, первую карту спрятать в ладони.
— Мистер Дьюар, а вы уверены, что можете себе позволить проиграть доллар? — спросил Левка.
Дьюар улыбнулся, как всегда улыбаются при этом вопросе Левкины жертвы:
— Пожалуй, да.
— Вы помните свою карту? — по-английски Левка не говорил, но эти фразы он мог сказать еще на немецком, французском и итальянском.
— Пятерка пик.
— Неправильно.
— Я совершенно уверен.
— А вы переверните.
Дьюар перевернул карту. Это была дама треф.
Левка сгреб доллар и свой рубль.
Григорий замер. Это был опасный момент. Не начнет ли американец кричать, что его ограбили, не пойдет ли жаловаться?
Дьюар только усмехнулся:
— Сдаюсь.
— Я знаю еще одну игру, — сказал Левка.
Хватит с него, подумал Григорий.
— С моим братом лучше не играть, — сказал Григорий Дьюару по-русски. — Он всегда выигрывает.
Дьюар улыбнулся и после секундной заминки ответил тоже по-русски:
— Хороший совет.
Дьюар в числе небольшой группы посетителей пришел осмотреть Путиловский завод, самый большой в Санкт-Петербурге, на котором работало тридцать тысяч мужчин, женщин и детей. Григорий должен был показать посетителям свой маленький, но важный участок. Завод выпускал локомотивы и другие огромные механизмы. Григорий был мастером в цеху, где изготавливали поездные колеса.
Григорию страшно хотелось поговорить с Дьюаром про Буффало. Но не успел он задать первый вопрос, как пришел начальник, Канин. Это был квалифицированный инженер, высокий и худой, с уже редеющими волосами.
С ним был еще один посетитель. Григорий понял по одежде, что это, должно быть, тот самый английский лорд. Он был, как и русские аристократы, во фраке и цилиндре. Может, так одевается правящий класс во всем мире?
Говорили, что лорда зовут граф Фицгерберт. Григорий отродясь не видал, чтобы мужчина был так красив. У графа были черные волосы и внимательные зеленые глаза. Женщины колесного цеха смотрели на него как на бога.
Канин заговорил с Фицгербертом по-русски:
— Здесь мы производим по два локомотива в неделю, — сказал он с гордостью.
— Поразительно! — ответил ему английский лорд.
Григорий понимал, почему эти иностранцы так интересуются заводом. Он читал газеты, ходил на лекции и семинары, которые организовывал в Санкт-Петербурге комитет большевиков. Локомотивы были жизненно важны для России, от них зависела ее обороноспособность. Посетители могли делать вид, что их привело сюда пустое любопытство, но на самом деле они работали на иностранную разведку.
Канин представил Григория.
— Наш Пешков — чемпион завода по шахматам. — Канин был хоть и начальник, но свой человек.
Фицгерберт был очень любезен. Обратившись к Варваре, женщине в косынке лет пятидесяти, он сказал:
— Мы благодарим вас за разрешение посмотреть, как вы работаете.
По-русски он говорил бегло, охотно, но с сильным акцентом.
Дородная Варвара хихикнула как девчонка.
Все было готово к демонстрации. Григорий заранее поместил стальные чушки в мульду и зажег плавильную печь. Металл уже расплавился. Но должна была подойти еще одна посетительница — супруга графа. Говорили, что она русская, отсюда и его знание русского языка, столь необычное для иностранцев.
Григорий хотел пока расспросить американца о Буффало, но не успел — в колесный цех вошла графиня. Ее платье, доходившее до самого пола, словно щетка, мело грязь и металлические стружки. Поверх платья на ней была короткая накидка, а следом шел слуга с ее шубой в руках, затем служанка с ее сумкой, и один из директоров завода, граф Маклаков — молодой человек, одетый, как Фицгерберт. Было очевидно, что Маклаков увлекся гостьей — он улыбался, что-то шептал ей и беспричинно брал за руку. Она же была необычайно хороша и кокетлива и все наклоняла свою головку в обрамлении светлых локонов.
Григорий узнал ее мгновенно: княжна Би! Сердце болезненно сжалось, к горлу подступила тошнота. Отчаянным усилием он подавил воспоминания о давнем прошлом. Тут же, как при любой опасности, взглянул на брата. Узнает ли тот? Ему было тогда всего шесть. Левка смотрел на княжну с любопытством, словно старался вспомнить. Потом Григорий увидел, как меняется его лицо. Узнал.
Но Григорий был уже рядом.
— Спокойно, — прошептал он. — Ничего не говори. Помни, мы едем в Америку. Ничто не должно нам помешать!
Левка застонал.
— Возвращайся-ка на конюшню, — сказал Григорий. Левка ухаживал за лошадьми, работавшими на заводе.
Левка еще раз взглянул на ничего не подозревавшую графиню, развернулся и пошел прочь. Опасный момент миновал.
Григорий начал демонстрацию. Он кивнул Исааку, парню его возраста, капитану заводской футбольной команды. Исаак раскрыл форму, вместе с Варварой поднял гладкую деревянную полуформу поездного колеса с ребордой.[8] Для ее изготовления тоже требовалось большое мастерство: двадцать спиц, овальных в сечении, каждая суживается от центра к краю. Колеса были для больших паровозов, и полуформа была размером чуть ли не с людей, ее поднимавших.
Они поместили ее в глубокий поддон с сырым песком — формовочной смесью. Исаак на полуформу поместил форму из закаленного чугуна, чтобы сформировать обод с ребордой, а затем вторую часть формы.
Потом они раскрыли конструкцию, и Григорий осмотрел получившееся отверстие. Видимых дефектов не было. Он побрызгал формовочную смесь черной маслянистой жидкостью, и они вновь закрыли опоку.
— А сейчас, прошу вас, отойдите подальше, — сказал он посетителям.
Исаак придвинул носик литниковой чаши к отверстию в верхней части формы. Григорий медленно нажал на рычаг, опорожняющий чашу.
В форму потекла жидкая сталь. Из отверстия в форме с шипением вырвался пар от мокрого песка. Григорий по опыту знал, когда следует остановить подачу металла.
— Следующая стадия — обработка колеса, — сказал он. — Так как горячий металл остывает слишком долго, у меня есть колесо, изготовленное раньше.
Оно было уже установлено для обработки на токарном станке, и Григорий кивнул Константину, оператору станка, сыну Варвары. Худой, долговязый человек с интеллигентным лицом и взлохмаченными черными волосами, Константин вел большевистские собрания и был лучшим другом Григория. Он завел движок, колесо начало быстро вращаться, и он стал его обтачивать.
— Держитесь от станка подальше! — велел Григорий, повысив голос, чтобы перекричать машину. — Коснувшись его, можно остаться без пальца! — Он поднял руку. — Так случилось со мной, когда мне было двенадцать. — Вместо среднего пальца у него был уродливый обрубок. Он поймал раздраженный взгляд графа Маклакова, которому не доставляло удовольствия напоминание о человеческой составляющей платы за его прибыли. Во взгляде, которым удостоила его княжна Би, кроме отвращения читалась заинтересованность, и он удивился: неужели ее все это привлекает? Дамам вообще-то несвойственно посещать заводы.
Он сделал знак Константину, и тот остановил станок.
— С помощью кронциркуля, — он продемонстрировал свой инструмент, — проверяется, совпадают ли размеры колеса. Размер должен быть выдержан очень точно, если диаметр отличается на одну шестнадцатую дюйма — это примерно ширина карандашного грифеля — колесо придется расплавить и сделать заново.
— И сколько колес вы делаете в день? — спросил Фицгерберт.
— Шесть-семь.
— А по скольку часов работаете? — спросил американец.
— С шести утра до семи вечера, с понедельника по субботу.
В цех сломя голову ворвался мальчишка лет восьми, за ним с криком гналась женщина — очевидно, мать. Григорий хотел его поймать, чтобы удержать подальше от печи, но мальчонка увернулся и налетел на графиню, с явственным стуком попав коротко стриженной головой ей в ребра. Она ахнула от боли. Мальчик остановился, видимо, оглушенный. Графиня в ярости размахнулась и влепила ему такую пощечину, что тот едва удержался на ногах, — Григорий думал, он упадет. Американец резко сказал что-то по-английски, по голосу было слышно, что он возмущен. В ту же секунду мать схватила мальчишку в охапку и выскочила вон.
Канин побледнел, понимая, что обвинить в случившемся могут его.
— О ваше драгоценнейшее сиятельство! — вскричал он. — Как вы себя чувствуете?
Было видно, что графиня в бешенстве, но она глубоко вздохнула и ответила:
— Ничего страшного.
К ней подошли обеспокоенные муж и Маклаков. Дьюар отступил, и по его лицу Григорий понял, что тот осуждает графиню. Какое у американца доброе сердце! Подумаешь, пощечина! Григория с братом на этом заводе когда-то били палками.
Посетители пошли к выходу. Григорий испугался, что может упустить возможность расспросить американца. Набравшись смелости, тронул Дьюара за рукав. Русский аристократ возмутился бы и прогнал или даже замахнулся, американец же обернулся, любезно улыбаясь.
— Сэр, вы из Буффало, штат Нью-Йорк?
— Верно.
— Мы с братом копим деньги, чтобы уехать в Америку. Мы будем жить в Буффало.
— Почему именно там?
— Здесь, в Петербурге, у нас есть знакомые, которые сделают нам нужные документы, — за плату, разумеется. Они обещают, что нас возьмут на работу их родные в Буффало.
— А кто они?
— Их фамилия Вяловы, — сказал Григорий. Вяловы возглавляли банду, но у них был и легальный бизнес. Это были не самые достойные доверия люди, так что Григорию хотелось получить информацию со стороны. — Сэр, это правда, что Вяловы в Буффало действительно богатые, известные люди?
— Да, — сказал Дьюар. — В гостиницах и барах у Джозефа Вялова работает несколько сот человек.
— Спасибо! — обрадовался Григорий. — Это очень важно для меня.
III
Самые ранние воспоминания Григория — ему тогда было шесть — о дне, когда через их деревню проезжал царь.
В деревне только о том и говорили. Ждали царя с рассвета, хоть и ясно было, что тот не отправится в путь, не позавтракав. Отец Григория вынес из избы стол и установил у дороги. На стол он положил буханку хлеба, солонку и поставил букет цветов, намереваясь по русскому обычаю встретить желанных гостей хлебом-солью. Так же поступили большинство односельчан. А бабушка Григория надела новый платок.
Было самое начало осени, стоял сухой теплый день — в преддверии суровых холодов. Крестьяне сели у дороги и стали ждать. Старики в праздничной одежде прогуливались по улице с важным видом, но их снедало такое же нетерпение, как и малых детей. Григорию скоро стало скучно, и он принялся носиться во дворе. Брату Левке был тогда год.
Прошел полдень, но никто не уходил: боялись пропустить царя. Григорий попытался отъесть кусочек от буханки на столе, но получил подзатыльник. Правда, мать вынесла ему в горшке холодной каши.
Григорий точно не знал, кто такой этот царь. В церкви о нем часто говорили, будто он любит всех крестьян, бодрствует, когда они спят, — так что он, видно, был где-то рядом с апостолом Петром, Иисусом Христом и архангелом Гавриилом. Интересно, думал Григорий, есть ли у него крылья и терновый венец или только расшитый зипун, как у деревенского старосты. Все равно было понятно, что счастливы будут те, кто его увидит.
Близился вечер, когда вдали появилось облако пыли. Григорий почувствовал, как дрожит под ногами земля, и скоро услышал топот копыт. Крестьяне опустились на колени, Григорий — тоже, рядом с бабушкой. Старшие пали ниц, лицом в грязь, как когда приезжали князь Андрей с княжной Би.
Показались всадники, а за ними — закрытая карета, запряженная четверкой лошадей. Лошади были большие, Григорий никогда таких не видел, и неслись со страшной скоростью, их бока блестели от пота, удила в пене. Люди, поняв, что их сейчас растопчут, бросились врассыпную. Григорий в ужасе закричал, но его голос потонул в шуме и грохоте. Когда карета неслась мимо, отец Григория крикнул: «Живи и здравствуй, царь наш батюшка!»
К концу этой фразы карета уже выезжала из деревни. Пассажиров Григорий не увидел. Он понял, что упустил долгожданное счастье, и горько заплакал.
Мать взяла со стола хлеб, отломила краюху и дала ему. Это его немного утешило.
IV
В семь вечера, когда смена на Путиловском заводе заканчивалась, Левка обычно отправлялся играть в карты с дружками или выпивать со сговорчивыми подружками. Григорий посещал собрания: лекции по атеизму, семинары, проводимые социалистами, народные чтения с волшебным фонарем, на которых показывали картины дальних стран, поэтические вечера. Но сегодня идти было некуда. Пойдет он домой, приготовит ужин, оставит Левке на плите, — пусть ест, когда вернется, — и ляжет пораньше спать.
Завод находился на южной окраине Санкт-Петербурга, его трубы и ангары далеко раскинулись вдоль берега Балтийского моря. Множество рабочих жили на территории завода, кто в бараках, а кто устраивался на ночлег прямо у станка. Потому-то и бегало вокруг столько детворы.
В социалистическом обществе, был уверен Григорий, дома для рабочих будут строить одновременно с заводом. А пока тысячам людей было негде жить. Григорию хорошо платили, но он мог себе позволить только комнату в получасе ходьбы от завода. Он знал, что в Буффало у рабочих есть водопровод и электричество. Говорили, что у некоторых — и телефон, но это казалось ему нелепым, все равно что утверждать, будто улицы там мостят золотом.
Встреча с княжной Би словно вернула его в детство. Пробираясь по обледеневшим улицам, он не мог не думать о деревянной избенке, где они жили; он видел красный угол с иконами, а напротив — лавку, где спал, бок о бок с козой или теленком. Наиболее отчетливо он вспоминал то, чего в то время и не замечал: запах. Пахло печкой, животными, лучиной и табаком-самосадом, что курил отец, сворачивая «козьи ножки». Окна были из слюды, а щели проложены тряпьем, чтобы не так дуло. В избе душно…
Но воспоминания его были прерваны. В круге света уличного фонаря городовой остановил молодую женщину. По ее простой одежде и манере повязывать платок можно было сказать, что она совсем недавно из деревни. На первый взгляд Григорий дал ей лет шестнадцать — столько было и ему, когда они с Левкой остались одни.
Коренастый городовой что-то сказал и потрепал девчонку по щеке. Она отшатнулась, и тот засмеялся. Григорий вспомнил, как плохо приходилось ему, шестнадцатилетнему сироте, как обижал его всякий, имевший хоть какую-то власть. Ему стало нестерпимо жаль беззащитную девочку. Вопреки здравому смыслу, он подошел и, чтобы хоть что-то сказать, произнес:
— Если вы ищете Путиловский завод, я могу вас проводить.
Коренастый городовой рассмеялся:
— Проваливай-ка подобру-поздорову.
Григорий его не боялся. Он был высок и силен, его закалил тяжелый труд. С детства он участвовал в уличных драках, и за все эти годы ни разу не был побит. И Левка был такой же.
— Я работаю на заводе мастером, — сказал он девчонке. — Если нужна работа, могу тебе помочь.
Она взглянула на него с благодарностью.
— Подумаешь, мастер! — сказал городовой и взглянул Григорию в глаза. В желтом свете уличного керосинового фонаря Григорий узнал это круглое лицо с выражением тупой враждебности. Сердце у Григория сжалось. Было чистым безумием затевать драку с городовым — но он уже не мог дать задний ход.
Девушка заговорила, и по голосу ей можно было дать скорее двадцать, чем шестнадцать.
— Спасибо, я пойду с вами, — сказала она Григорию. Он увидел, что она хорошенькая, с изящными чертами лица и большим, чувственным ртом.
Григорий огляделся. Вот незадача, вокруг никого не было: он вышел с завода на несколько минут позже, переждав толчею после конца смены. Он понимал, что надо бы сдать назад, но не мог бросить девчонку.
— Идемте, я отведу вас к начальнику, — сказал он, хотя на самом деле все начальство давно ушло.
— Она пойдет со мной, правда, Катерина? — рявкнул городовой, грубо схватив ее за руку. Катерина вырвалась.
— Уберите свои грязные руки! — взвизгнула она.
Удивительно быстро и точно тот ударил ее кулаком по губам. Она вскрикнула, из губы пошла кровь.
Григорий разозлился, шагнул к городовому и сильно толкнул. Тот зашатался и упал на одно колено. Григорий обернулся к плачущей Катерине.
— Беги, живо! — крикнул он, и тут его сильно ударили по затылку. Он упал на колени, от мучительной боли потемнело в глазах, но сознания он не потерял.
Он видел, как Катерина бросилась было бежать, но городовой нагнал ее, поставил подножку, а когда девушка упала, ударил ногой.
Со стороны завода к ним приближалось авто. Под фонарем машина резко затормозила.
В два огромных шага Григорий очутился рядом с городовым, оттащил от Катерины и удерживал, несмотря на то, что тот вырывался.
Дверца авто распахнулась, и из него выскочил американец из Буффало. На его лице читалась ярость.
— Что здесь происходит?! — воскликнул он, обращаясь к городовому. — Почему вы избиваете беспомощную женщину?
Повезло, подумал Григорий. Только иностранец может возмутиться, увидев, как городовой бьет крестьянку.
За спиной Дьюара вырос силуэт Канина, начальника Григория.
— Пешков, отпустите его, — сказал он.
Григорий разжал руки, городовой злобно произнес:
— Так ты Пешков? Я тебе припомню!
Катерина со стоном поднялась на колени. Дьюар помог ей встать.
— Вам очень плохо, сударыня? — спросил он.
Канин неловко опустил глаза. Ни один русский не был бы так любезен с простой крестьянкой.
Из машины послышался голос графини — княжны Би. Та говорила по-английски, раздраженно и нетерпеливо.
Григорий обратился к Дьюару:
— Сударь, если позволите, я отведу эту женщину в больницу.
Дьюар взглянул на Катерину:
— А вы, сударыня, согласны?
— Да, — сказала она, едва шевеля окровавленными губами.
Григорий взял ее под руку и повел прочь, пока ни у кого не появилось другого предложения.
Когда они свернули за угол, она сказала:
— У меня нет денег на врача.
— Я мог бы вам одолжить, — сказал он, чувствуя себя неловко: деньги-то были нужны на дорогу в Америку, а не на лекарства и примочки для всяких смазливых девчонок.
Она пытливо посмотрела на него.
— Мне не так уж нужен врач, — сказала она. — Что мне действительно нужно, так это найти работу. Вы правда можете отвести меня к заводскому начальству?
— Сейчас уже поздно, но утром мы пойдем и я сделаю, что могу.
— Мне негде ночевать, — сказала она, бросив на него настороженный взгляд. Он удивился: неужели она тоже? Этим заканчивали многие деревенские девчонки, приехав в город. Но может, ее взгляд означал, что ей действительно негде ночевать, а платить своим телом она не собирается…
— В доме, где я живу, — сказал он, — одну комнату снимают женщины. Они спят по трое и больше на одной кровати, и у них найдется еще местечко.
— А далеко это?
— Рядом. — Он указал вперед, на улицу, идущую вдоль железнодорожной насыпи.
Она кивнула, соглашаясь.
Его комната была на первом этаже, со стороны черного хода. У одной стены стояла узкая кровать, на которой они спали вдвоем с Левкой. У них была печка с конфоркой, у окна, выходящего на насыпь, располагались стол и два стула, у кровати вместо тумбочки стоял перевернутый деревянный ящик, на нем — кувшин и тазик для мытья.
Катерина осмотрела комнату долгим, все замечающим взглядом, и сказала:
— И вы здесь живете один?
— Что вы, я же не богач! Мы живем здесь с братом. Он придет позже.
В ее взгляде отразилось сомнение. Может, она боится, что оба брата начнут приставать? Чтобы ее успокоить, Григорий сказал:
— Пойдемте, я познакомлю вас с женщинами, о которых говорил.
— На это еще будет время. — Она села на стул. — Я передохну немножко, ладно?
— Конечно.
Дрова в печи были уже сложены, чтобы сразу развести огонь. Григорий всегда по утрам закладывал дрова на вечер. Он поднес спичку, и огонь загорелся.
Раздался оглушительный грохот. Катерина испуганно взглянула на Григория.
— Это поезд, — сказал он. — Наш дом стоит у самой дороги.
Он налил в тазик из кувшина воды и поставил на печку греться. Потом сел напротив Катерины и посмотрел на нее. У нее были прямые светлые волосы и бледная кожа. Она с самого начала показалась ему симпатичной, но сейчас он разглядел, что она красавица. По лицу было видно, что у нее сильный характер: большой, чувственный, но волевой рот, в сине-зеленых глазах — целеустремленность.
От удара жандарма ее губы распухли.
— Как чувствуете себя?
Она провела руками по плечам, ребрам, ногам.
— Вся в синяках, но серьезных увечий нет, вы успели вовремя оттащить эту тварь.
Она не собиралась жаловаться и жалеть себя. Ему это понравилось.
— Когда согреется вода, я вам солью, — сказал он.
Григорий хранил еду в жестяной коробке. Достав свиную рульку, положил ее в кастрюлю, налил воды. Помыл репу и начал нарезать ломтиками. Перехватил удивленный взгляд Катерины. Она спросила:
— У вас отец умел готовить?
— Нет, — ответил Григорий, и в один миг вновь вернулся в то время, когда ему было одиннадцать. Он больше не мог гнать от себя страшные воспоминания, вызванные появлением княжны Би. Он поставил кастрюлю, тяжело опустился на кровать и закрыл лицо руками.
— Нет, — ответил он. — Мой отец готовить не умел.
V
Они прискакали в деревню на заре: урядник[9] с шестью конными полицейскими. Конников вел деревенский староста, должно быть, встретил их за деревней. Едва заслышав топот копыт, мама подхватила Левку — в шесть лет он был крепким и тяжелым, но мать у них была сильная, — схватила за руку Григория и выбежала из дома. Мама потащила детей за дом — врассыпную бросились куры, коза испугалась так, что сорвалась с привязи и тоже пустилась наутек. А они втроем через пустошь побежали к деревьям. Может, им и удалось бы скрыться, но Григорий вдруг вспомнил, что они не взяли с собой бабушку. Он остановился и выдернул руку.
— Мы забыли бабушку! — взвизгнул он.
— Она не может бежать! — закричала в ответ мать.
Григорий это понимал. Бабушка едва ходила.
— Гришка, бежим! — крикнула мать и побежала дальше, Левка у нее на руках ревел взахлеб. Григорий наконец бросился вдогонку, но далеко уйти им не удалось. Всадники были близко, подъезжая к ним с разных сторон. От тропинки в лес их уже отрезали. В отчаянии мама бросилась к пруду, но ноги увязли в грязи, и она упала.
Преследователи развеселились.
Маме связали руки.
— Мальчишек тоже ведите, — распорядился урядник. — Приказ князя.
Неделю назад забрали отца и еще двоих крестьян. А вчера плотники из усадьбы князя Андрея поставили на северном лугу виселицу. И сейчас, выйдя вслед за матерью на луг, Гришка увидел на помосте трех человек, связанных по рукам и ногам, с петлями на шее. Рядом с виселицей стоял поп.
— Нет! — закричала мама и рванулась к отцу. Всадник стянул из-за спины винтовку и, размахнувшись, ударил ее по лицу прикладом. Мама горько заплакала.
Гришка знал, что будет дальше: его отец сейчас умрет. Он видел однажды, как вешали, но тех людей, конокрадов, ему даже жалко не было. А сейчас его охватил ужас, тело онемело, ноги не слушались.
Но вдруг что-нибудь произойдет — и казнь не состоится? Вдруг вмешается царь, ведь он радеет о своем народе… Или ангел… Гришка почувствовал, что лицо стало мокрым, и понял, что плачет.
Их с матерью поставили напротив виселицы. Собрались односельчане. Жен других приговоренных, как и маму, пришлось тащить со связанными руками, они кричали и плакали, а следом бежали дети, цеплялись за юбки, ревели от ужаса.
На грязной дороге, идущей по краю луга, стояла закрытая карета. Четыре золотисто-рыжих лошади щипали траву у обочины. Когда все были на месте, из кареты вышел чернобородый человек в длинном темном пальто. Это был князь Андрей. Он обернулся и подал руку своей младшей сестре, княжне Би. Она зябко ежилась от утреннего холода и куталась в меховую накидку. Григорий не мог не обратить внимания, как прекрасна была княжна — белая кожа, светлые локоны, — именно такими он представлял себе ангелов, хотя уж она-то, конечно, была дьяволом в человеческом обличье.
Князь обратился к крестьянам.
— Этот луг принадлежит княжне Би, — сказал он. — Никто не смеет пасти здесь скот без ее дозволения. Нарушать запрет — значит красть траву княжны.
В толпе зароптали. Люди не желали признавать за княжной такого права, хотя в церкви им каждое воскресенье проповедовали нерушимость прав собственности. Они придерживались гораздо более древнего уклада земледельцев: земля — для тех, кто ее пашет.
— Эти дурни, — князь указал на стоявших на помосте, — преступили закон. И не один раз, нет, они делали это вновь и вновь! — Его голос наполнился яростью. — Хуже того, они говорили другим, что княжна не имеет права им мешать и что поля, которыми не пользуются, следует передать бедным крестьянам! — Гришка часто слышал подобное от отца. — И в результате даже крестьяне из других деревень стали выпасать скот на этих землях. Вместо того чтобы покаяться, они ввергли в грех и соседей! И поэтому достойны смерти.
Князь кивнул священнику. Тот взобрался по наскоро сколоченной лестнице и по очереди сказал каждому из стоявших на помосте несколько слов. Первый равнодушно кивнул. Второй заплакал и начал громко молиться. Третий — отец Гришки — плюнул попу в лицо. Это никого не удивило: крестьяне были невысокого мнения о служителях церкви. Гришка слышал, как отец говорил, что об услышанном на исповеди попы должны доносить в полицию.
Священник сошел с помоста, и князь Андрей кивнул одному из своих людей, державшему наготове молот. Тут Гришка впервые заметил, что все трое приговоренных стояли на грубо сбитом помосте, одна сторона которого опиралась лишь на одну подпорку. Он с ужасом понял, что сейчас ее выбьют.
Пусть поскорее явится ангел, подумал он.
Толпа зашевелилась. Жены закричали, и на этот раз стражники их не трогали. Маленький Левка зашелся в плаче. Он не понимал, что должно произойти, но его испугали вопли матери.
Отец ничем не выдал своих чувств. Его лицо словно окаменело. Он смотрел вдаль и ждал своей участи. Гришке тоже хотелось бы быть таким сильным. Он пытался держать себя в руках и плакал, закусив губу молча.
Солдат поднял молот, коснулся им подпорки, примеряясь, размахнулся и ударил. Помост с грохотом обвалился. Стоявшие на помосте задергались в предсмертных судорогах.
Гришка все смотрел на отца, не в силах отвести взгляд. Отец умер не сразу. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, а может, крикнуть, лицо покраснело, словно он пытался разорвать свои путы. Потом на уже багровом лице проступил синюшный оттенок, и тело обмякло.
Мать перестала кричать и тихо плакала.
Священник начал читать молитву, но крестьяне, не слушая его, один за другим расходились с места казни.
Князь с княжной сели в карету, кучер щелкнул кнутом, и карета укатила.
VI
Григорий вытер глаза рукавом и посмотрел на Катерину. Она слушала его в сочувственном молчании, но рассказ ее не потряс. Должно быть, она видела такое и сама: виселицы, порка, издевательства были обычным явлением в деревнях.
Григорий поставил согретую воду на стол и нашел чистое полотенце. Катерина откинула голову, и Григорий повесил на торчащий в стене крюк керосиновую лампу, чтобы лучше видеть.
У нее была ссадина на лбу, синяк на щеке, губы распухли. И все равно, взглянув на нее вблизи, Григорий на миг перестал дышать. Она смотрела на него прямо и смело, и его околдовывал этот взгляд.
Он обмакнул уголок полотенца в теплую воду.
— Только осторожно, — попросила она.
Стерев кровь, он увидел, что рана легкая, просто царапина. Он протирал ей лицо, а она смотрел