Книга Гибель гигантов читать онлайн



Глава тридцатая

Конец марта — апрель 1918 года
В пасхальные выходные Фиц устроил в Ти-Гуине прием. Приглашенные были так же враждебно настроены против нового режима в России, как и он сам. А почетным гостем был Уинстон Черчилль.
От Черчилля, члена либеральной партии, казалось, можно было ожидать сочувствия революционерам; но он был еще и внуком герцога, и у него был властный характер. Фиц давно считал его предателем своего класса, но теперь склонен был примириться с ним из-за обоюдной ненависти к большевикам.
Черчилль приехал в Страстную пятницу. Фиц послал за ним на станцию Эйбрауэна свой «Роллс-Ройс». И наконец в утреннюю гостиную пружинисто вошел невысокий, энергичный, рыжеволосый и румяный Черчилль. От дождя дорогу развезло, и его обувь была не в лучшем виде. На нем был хорошего кроя твидовый костюм пшеничного цвета и голубой галстук-бабочка, под цвет глаз. Ему было сорок три года, но в нем оставалось что-то мальчишеское — в том, как он кивал знакомым, как пожимал руки гостям, с которыми еще не был знаком.
Оглядывая задрапированные тканью стены, камин резного камня и мебель черного дуба, он сказал:
— Фиц, ваш дом убранством не уступает Вестминстерскому дворцу!
У него были причины для энтузиазма: он возвратился в правительство, Ллойд Джордж назначил его министром вооружения. Было много разговоров о том, почему премьер-министр вернул такого беспокойного и непредсказуемого коллегу. В итоге единодушно решили, что Ллойд Джордж предпочитает, чтобы тот плевал из дома на улицу, а не наоборот.
— Ваши шахтеры поддерживают большевиков! — сказал Черчилль, отчасти насмешливо, отчасти возмущенно, садясь и протягивая мокрые ботинки к огню камина. — На половине домов, мимо которых я проезжал, развеваются красные флаги.
— Они и представления не имеют о том, что поддерживают, — пренебрежительно сказал Фиц. За его словами крылось беспокойство.
Черчилль принял из рук Мод чашку чаю и взял с предложенного слугой подноса намазанную маслом булочку.
— Насколько мне известно, вы пережили личную утрату!
— Крестьяне убили моего шурина, князя Андрея, и его супругу.
— Приношу вам глубокие соболезнования.
— В то время мы с Би как раз были там, и нам едва удалось спастись.
— Да, я слышал.
— Жители деревни завладели его землями — это большое поместье, сейчас по праву принадлежащее моему сыну. Однако новый режим узаконил это воровство.
— Боюсь, что так. Первое, что сделал Ленин — провел декрет о земле.
— Надо отдать ему должное, — сказала Мод, — Ленин также ввел восьмичасовой рабочий день и всеобщее бесплатное образование.
Фиц рассердился. Какая бестактность со стороны Мод! Совершенно не подходящий момент, чтобы защищать Ленина.
Но Черчилль оказался достойным противником.
— А также декрет о печати, — парировал он, — который запрещает газеты тех, кто выступает против правительства. Вот вам и свобода слова как ее понимают социалисты.
— Законное право моего сына — не единственная причина, и даже не главная причина, почему меня это беспокоит, — сказал Фиц. — Если большевикам сойдет с рук то, что они устроили в России, то куда дальше? Валлийские шахтеры считают, что уголь, залегающий в недрах земли, не принадлежит тому, кто владеет этой землей. А в субботний вечер из многих пабов Уэльса доносится песня «Красный флаг».
— Режим большевиков следует задушить в колыбели, — сказал Черчилль. Он задумался и снова повторил: — Задушить в колыбели.
Выражение ему явно понравилось.
Фиц сдержал раздражение. Иногда Уинстон воображал, что разработал политику — когда ему случалось всего-то найти чеканную формулировку.
— Но мы же ничего не делаем! — сказал Фиц с досадой.
Прозвучал гонг, подавая всем знак, что пора переодеваться к обеду. Фиц не настаивал на продолжении разговора: у них впереди были выходные.
По дороге он вспомнил, что, вопреки обыкновению, Малыша во время чая в утреннюю гостиную не приводили. И прежде чем идти к себе, по длинному коридору направился в детское крыло дома.
Малышу было три года и три месяца, и это был не младенец и даже не карапуз, а уже мальчик, разговорчивый и подвижный, с такими же голубыми глазами и светлыми кудрями, как у Би. Он сидел у камина, завернутый в одеяло, и симпатичная молодая няня Джонс читала ему книжку. Законный владелец тысяч миль российских земель сосал большой палец. Он не вскочил и не бросился к Фицу, как обычно.
— Что такое с Малышом? — спросил Фиц.
— У него болит живот, милорд.
Няня Джонс немного напоминала Фицу Этель Уильямс, но была не так сообразительна.
— Можно поконкретнее? — недовольно спросил Фиц. — Что у него с животом?
— Жидкий стул.
— С чего бы?
— Не знаю, милорд. В туалете поезда было не очень чисто…
Теперь виноватым становился Фиц, ведь это он потащил семью в Уэльс на этот прием. Он сдержал вертевшееся на языке ругательство.
— Врача вызвали?
— Доктор Мортимер уже едет.
Фиц сказал себе, что не стоит нервничать. Дети постоянно подхватывают всякие пустяковые инфекции. Сколько раз у него самого в детстве было расстройство! Но случалось, что от кишечных инфекций дети умирали.
Он подошел к дивану и, опустившись на колени, посмотрел сыну в лицо.
— Ну, как поживает мой маленький солдат?
— Сру без конца, — апатично ответил Малыш.
Должно быть, он услышал эту вульгарную фразу от слуг. И даже в том, как он ее произнес, был легкий намек на валлийский акцент. Но Фиц решил не поднимать сейчас шум по этому поводу.
— Скоро приедет доктор и даст лекарство, — сказал он. — Тебе сразу станет лучше.
— Я не хочу принимать ванну.
— Я полагаю, сегодня можно обойтись без ванны, — сказал Фиц, вставая. — Когда приедет врач, пошлите за мной, — обратился он к няне. — Я хочу сам с ним поговорить.
— Обязательно, милорд.
Он вышел из детской и направился в гардеробную. Слуга уже приготовил вечерний костюм: сорочку с алмазными запонками для воротника и манжет, в кармане фрака — белоснежный льняной платок, в туфлях из лакированной кожи — шелковые носки.
Прежде чем переодеться, он зашел в комнату к Би.
Она была на девятом месяце беременности.
Когда она ждала появления на свет Малыша, он не видел ее в этом состоянии. Фиц уехал во Францию, а вернулся уже после рождения сына. Раньше ему не доводилось наблюдать, как растет живот беременной женщины, удивляться этому впечатляющему зрелищу и возможности тела меняться и растягиваться.
Она сидела перед туалетным столиком, не глядя в зеркало, откинувшись назад, разведя ноги и положив руки на живот, бледная, с закрытыми глазами.
— Никак не могу принять удобную позу, — пожаловалась она. — Хоть стоя, хоть сидя, даже лежа — все равно больно.
— Тебе надо бы пойти в детскую, посмотреть на Малыша.
— Пойду, когда силы будут! — отрезала она. — Не надо было мне ехать в эту глушь! Да и это тоже: в таком состоянии — и хозяйка на приеме!
Фиц понимал, что она права.
— Но нам нужна помощь этих людей в борьбе с большевиками!
— А у Малыша по-прежнему болит живот?
— Да. Доктор скоро приедет.
— Пошли его и ко мне, раз уж он будет здесь… Хотя вряд ли от сельского доктора будет толк…
— Я скажу слугам. Ты не спустишься к обеду?
— Да как же я спущусь, когда мне плохо!
— Я всего лишь спросил. Во главе стола может сесть Мод.
Фиц вернулся в гардеробную. Некоторые отказывались от фраков и белых галстуков и под предлогом войны надевали на обед короткие смокинги и черные галстуки. Фиц не видел здесь связи. Почему во время войны не надо одеваться как положено?
Надев вечерний костюм, он сошел вниз.
II
После обеда, когда в гостиную был подан кофе, Черчилль провокационно сказал:
— Ну что же, леди Мод, вы — женщины — наконец добились права голоса.
— Некоторые, — ответила она.
Фиц знал, как она возмущена тем, что право голоса дали только женщинам старше тридцати и собственницам — или женам собственников — недвижимости. Самого же Фица возмущало то, что законопроект вообще прошел.
А Черчилль лукаво продолжал:
— За это вы должны благодарить отчасти лорда Керзона, который почему-то воздержался при голосовании за этот проект в палате лордов.
Граф Керзон, умнейший человек, из-за проблем со спиной носил металлический корсет, что еще более усугубляло его вид холодного превосходства. Про него ходил стишок:


Я, Джордж Натаниель Керзон,
Выше всех иных персон.


Раньше он был вице-губернатором Индии, а теперь — председатель палаты лордов и одним из пяти членов военного кабинета. А кроме того — президент Лиги противников женского избирательного права. Поэтому то, что он воздержался, потрясло политический мир и глубоко разочаровало тех, кто был против закона, в том числе и Фица.
— В палате общин законопроект прошел, — стал объяснять Керзон, — и я решил, что мы не должны бросать вызов мнению выбранных народом членов парламента.
Фиц и сейчас был на него сердит.
— Для того и существует палата лордов, чтобы критически изучать решения палаты общин и отказываться от излишних. И это как раз такой случай.
— Если бы мы забаллотировали этот законопроект, палата общин, уверен, оскорбилась бы и вновь нам его прислала.
Фиц пожал плечами.
— У нас уже бывали подобные споры.
— Но, к несчастью, сейчас заседает комитет Брайса.
— О… — Об этом Фиц не подумал. Комитет Брайса работал над реформой палаты лордов. — Значит, все дело в этом?
— В ближайшее время ожидают их отчет. И до того мы не можем позволить себе открытое противостояние палате общин.
— Увы… — С большой неохотой Фицу пришлось принять это во внимание. Если палата лордов будет делать серьезные попытки противостоять палате общин, Брайс может рекомендовать ограничить власть верхней палаты. — Мы можем потерять наше влияние — и навсегда.
— Именно эти соображения и заставили меня воздержаться.
Иногда политика приводила Фица в угнетенное расположение духа.
Дворецкий принес Керзону кофе и тихо сказал Фицу:
— Милорд, доктор Мортимер в маленьком кабинете. Он ждет, когда вам будет удобно с ним побеседовать.
Фица волновало состояние здоровья Малыша, и вмешательство Пила оказалось очень кстати. Он извинился и вышел.
В маленький кабинет отправляли все, что не вписывалось в интерьер ни одной комнаты: например, там были неудобное резное готическое кресло, шотландский пейзаж, который никому не нравился, и голова тигра, которого отец Фица убил в Индии.
Доктор Мортимер выглядел довольно самоуверенно, словно считал, что его профессия в каком-то смысле уравнивает его с графом. Однако разговаривал он вполне вежливо.
— Добрый вечер, милорд, — сказал он. — У вашего сына кишечное расстройство в легкой форме, и, по всей вероятности, оно не причинит ему вреда.
— По всей вероятности?
— Я намеренно употребил именно эту формулировку. — Доктор Мортимер говорил с валлийским акцентом — правда, не очень заметным, как у человека образованного. — Мы, ученые, всегда имеем дело с вероятностью, а не стопроцентной уверенностью. Каждое утро, когда ваши шахтеры спускаются в забой, я им говорю, что, вероятно, взрыва не будет.
— А-а… — Фицу это показалось не очень утешительным. — А графиню вы осмотрели?
— Осмотрел. С ней тоже ничего серьезного. На самом деле она вообще не больна — она рожает.
— Что? — подскочил Фиц.
— Она думала, что на девятом месяце, но ошиблась в расчетах. Она выносила полных девять месяцев и через несколько часов благополучно разрешится от бремени.
— Кто с ней сейчас?
— Все ее служанки. Я послал за опытной акушеркой, и если пожелаете, сам буду присутствовать при родах.
— Это моя вина, — горько сказал Фиц. — Не надо было настаивать на ее отъезде из Лондона.
— И за пределами Лондона ежедневно рождается множество исключительно здоровых младенцев.
Фицу послышалась в словах доктора издевка, но он не обратил на это внимания.
— А если что-нибудь пойдет не так?
— Мне известна репутация вашего лондонского доктора, профессора Рэтбоуна. Это, конечно, очень достойный врач, но, думаю, я смело могу сказать, что помог появиться на свет большему числу детей, чем он.
— Шахтерских детей.
— Да, в основном. Правда, в момент рождения между ними и детьми аристократов разницы не заметно.
Он действительно издевался над Фицем.
— Мне не нравится ваше поведение, — сказал Фиц. Но осадить Мортимера не получилось.
— А мне не нравится ваше, — ответил он. — Вы демонстрируете, без малейшего намека на деликатность, что считаете меня недостойным оказывать услуги вашей семье. Поэтому я охотно удаляюсь.
И взял свой саквояж.
Фиц вздохнул. Ссориться было глупо. Он злился на большевиков, а не на этого обидчивого валлийского доктора.
— Ну послушайте, не делайте глупостей, — сказал он.
— Стараюсь, — ответил Мортимер, направляясь к двери.
— Разве вам не положено выше всего ставить интересы пациента?
— Боже мой… — Мортимер остановился в дверях. — Фицгерберт, ваша самонадеянность просто невероятна!
Мало кто говорил так с Фицем, но он сдержал себя. Чтобы найти другого врача, понадобится не один час. Если он позволит Мортимеру покинуть дом, Би никогда ему этого не простит.
— Я забуду то, что вы сказали, — сказал Фиц. — Я забуду весь этот разговор, если хотите.
— Полагаю, ничего более похожего на извинение мне не дождаться.
Правильно полагает, подумал Фиц.
— Хорошо, я возвращаюсь наверх, — сказал доктор Мортимер.
III
Рожать тихо графиня не могла. Ее крики разносились по всему главному крылу. Мод громко играла рэгги — чтобы развлечь гостей и заглушить шум, но на пианино один рэгтайм был похож на другой, и минут через двадцать она сдалась. Кое-кто отправился спать, но когда пробило полночь, большинство гостей собрались в бильярдной. Пил разносил коньяк.
Фиц предложил Черчиллю знаменитые кубинские сигары «Эль рей дель мундо». Пока тот закуривал, Фиц сказал:
— Правительство должно что-то предпринять в отношении большевиков.
Черчилль быстро оглядел комнату, словно проверяя, всем ли из присутствующих можно доверять. Потом, откинувшись на спинку, произнес:
— Ситуация такова. Английская Северная эскадра находится уже в русских водах вблизи Мурманска. Теоретически они должны следить, чтобы русские корабли не попали в руки немцам. И в Архангельске тоже есть наши люди. Я настаиваю на том, чтобы в Мурманске высадились наши войска. В дальнейшем это можно будет рассматривать как основу противоборствующих революции сил на севере России.
— Но этого мало! — воскликнул Фиц.
— Согласен. Мне бы хотелось, чтобы мы послали войска в Баку, на Каспийское море — чтобы огромные месторождения нефти не достались Германии или даже туркам, — и на Черное море, где уже сложилось ядро украинского сопротивления большевикам. И наконец, в Сибири у нас тысячетонные запасы стоимостью в миллиарды фунтов, привезенные в поддержку русским, когда они были нашими союзниками. Мы вправе послать туда войска, чтобы охранять нашу собственность.
— Но сделает ли Ллойд Джордж хоть что-нибудь? — спросил Фиц с сомнением и надеждой.
— Не демонстративно, — ответил Черчилль. — Именно из-за этих красных флагов, поднятых над шахтерскими домами. В нашей стране многие поддерживают русских и их революцию. И я понимаю, почему — как ни ненавистен мне Ленин и его окружение. Со всем должным почтением к семье графини… — он взглянул на потолок, так как снова раздался крик, — нельзя отрицать, что русский правящий класс не спешил реагировать на народные волнения.
Странную смесь представлял собой Черчилль, подумал Фиц: аристократ и популист, талантливый администратор, который не мог противиться искушению совать нос в чужие ведомства, обаятельный человек, которого терпеть не могли коллеги-политики.
— Русские революционеры воры и убийцы, — сказал Фиц.
— Воистину. Но нам придется смириться с тем, что не все так о них думают. Поэтому наш премьер-министр не может активно противостоять революции.
— В том, чтобы ей противостоять пассивно, смысла немного, — раздраженно ответил Фиц.
— Кое-что можно делать и не ставя его официально в известность.
В комнату вошла Мод. Мужчины встали, несколько взволнованные.
В загородных особняках женщины обычно не заходили в бильярдную. Но Мод игнорировала правила, если они ее чем-либо не устраивали. Она подошла к Фицу и поцеловала его в щеку.
— Поздравляю, милый Фиц, — сказала она. — У тебя родился еще один сын.
Все радостно закричали, захлопали и обступили Фица.
— А как моя жена? — спросил он Мод.
— Очень устала, но горда собой.
— Слава богу!
— Доктор Мортимер уехал, но акушерка говорит, ты можешь войти и посмотреть на ребенка.
Фиц направился к двери.
— Я тоже пойду наверх! — сказал Черчилль.
Выходя из комнаты, Фиц услышал, как Мод сказала:
— Пил, налейте мне, пожалуйста, бренди.
Понизив голос, Черчилль произнес:
— Значит, вы бывали в России.
Они пошли по лестнице на второй этаж.
— Да, несколько раз.
— И говорите по-русски.
«Интересно, к чему он клонит», — подумал Фиц.
— Немного. Хвастать особенно нечем, но объясниться так, чтобы меня поняли, могу.
— А вам случалось встречаться с человеком по имени Мэнсфилд Смит-Камминг?
— По правде говоря, да. Он руководитель… — Фиц не решился вслух упоминать Бюро секретных служб, — одного особого отдела. Мне доводилось пару раз писать ему.
— А, прекрасно. Когда вернетесь в Лондон, вам, возможно, придется с ним встретиться.
— Я готов с ним встретиться в любое время, — сказал Фиц, стараясь не показывать свою заинтересованность.
— Я попрошу его связаться с вами. Возможно, у него будет для вас новое задание.
Они были у дверей комнаты Би. Изнутри послышался отчетливый крик новорожденного младенца. Фиц со стыдом почувствовал, что к глазам подступают слезы.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Спокойной ночи!
— И вам спокойной ночи — и мои поздравления!
IV
Его назвали Эндрю Александр Мюррей Фицгерберт. Это был крошечный живой комочек с копной черных, как у Фица, волос. В Лондон его везли, завернув в одеяла, в «Роллс-Ройсе», и еще две машины ехали сзади — на случай поломки. Они позавтракали в Чепстоу, на ленч остановились в Оксфорде, а к обеду прибыли домой, на Мэйфэр.
Через несколько дней, теплым апрельским днем Фиц шел по набережной, глядя на грязную воду Темзы — он направлялся на встречу с Мэнсфилдом Смит-Каммингом.
Бюро секретных служб стала мала прежняя штаб-квартира у вокзала Виктории. Человек, ставящий вместо подписи букву «С», переселил свою разрастающуюся организацию в шикарное викторианское здание Уайтхолл-Корт, с видом на Биг-Бен. В отдельном лифте Фиц поднялся на верхний этаж, где главный над шпионами занимал сдвоенные апартаменты, соединенные переходом, идущим по крыше.
— Мы не один год следили за Лениным, — сказал Смит-Камминг. — Если нам не удастся с ним покончить, это будет один их худших тиранов, каких только знал мир.
— Полагаю, вы правы, — сказал Фиц, чувствуя облегчение оттого, что Смит-Камминг относится к большевикам так же, как он сам. — Но что мы можем сделать?
— Давайте поговорим о том, что могли бы сделать вы. — Смит-Камминг взял со стола стальной циркуль-измеритель, с помощью каких измеряют расстояния на карте. Словно по рассеянности, он вогнал острие себе в левую ногу.
Фиц едва сдержал чуть не сорвавшийся с губ крик. Конечно, это проверка. Он вспомнил, что у Смит-Камминга левая нога деревянная: последствие автомобильной аварии. И улыбнулся.
— Хорошая уловка, — сказал он. — Я чуть не попался.
Смит-Камминг положил циркуль и внимательно посмотрел на Фица в свой монокль.
— В Сибири есть казацкий атаман, сбросивший местную власть большевиков, — сказал он. — Мне нужно знать, стоит ли он того, чтобы мы его поддержали.
— Открыто? — изумленно спросил Фиц.
— Конечно нет. Но у меня есть тайные фонды. Если мы сможем поддерживать контрреволюцию на востоке — это будет дело, достойное того, чтобы тратить на это, скажем, десять тысяч фунтов в месяц.
— Как его зовут?
— Атаман Семенов, двадцати восьми лет. Он расположился в Манчжурии, по обе стороны Китайской Восточной железной дороги возле ее соединения с Транссибирской магистралью.
— Значит, этот Семенов контролирует одну железнодорожную ветку, а мог бы контролировать обе.
— Именно. И он ненавидит большевиков.
— Значит, нужно побольше о нем узнать.
— И займетесь этим вы.
Фиц готов был выполнить это задание, но у него возникло сразу множество вопросов. Как ему найти Семенова? Это ведь казак, а про казаков говорили, что они сразу стреляют, а не задают вопросы. Станет ли он вообще разговаривать с Фицем или просто убьет его? И Семенов, разумеется, будет утверждать, что справится с большевиками, но как Фицу выяснить реальное положение вещей? Можно ли будет узнать наверняка, с пользой ли будут потрачены английские деньги?
Но он задал лишь один вопрос:
— Подойду ли для такого дела именно я? Прошу прощения, но я личность довольно заметная, небезызвестная даже в России.
— Откровенно говоря, выбор у нас небольшой. Это должен быть человек высокого положения — на случай переговоров с Семеновым. И мало кто из тех, кому можно вполне доверять, владеет русским языком. Поверьте, из возможных кандидатур ваша — наилучшая.
— Понимаю.
— Конечно, это опасное поручение.
Фиц вспомнил толпу крестьян, забивших до смерти князя Андрея. Это могло произойти и с ним. Он справился с нервной дрожью.
— Я осознаю опасность, — сказал он ровным голосом.
— Тогда дайте мне ответ: вы поедете во Владивосток?
— Разумеется, — ответил Фиц.

Мы Вконтакте