Книга Гибель гигантов читать онлайн



Глава восемнадцатая

Конец июля 1916 года
Этель много думала о жизни и смерти. Она понимала, что может никогда больше не увидеть брата. И была рада, что он потерял девственность с Милдред.
— Я позволила твоему братишке со мной поразвлечься, — небрежно сказала Милдред, когда он уехал. — Славный мальчик. У тебя дома в Уэльсе больше таких не осталось?
Но Этель подозревала, что чувства Милдред вовсе не таковы, как она хочет показать: теперь в вечерних молитвах Энид и Лилиан просили Бога присмотреть за дядей Билли, чтобы он живым и невредимым вернулся домой.
Через несколько дней Ллойд подцепил какую-то инфекцию. Он задыхался, и Этель не спускала его с рук, пытаясь облегчить страдания. Она страшно боялась, что он может умереть, жалея, что его так и не увидели бабушка с дедушкой. И когда он стал поправляться, она решила свозить его в Эйбрауэн.
Этель вернулась в родной город ровно через два года. Шел дождь.
Городок не сильно изменился, но все здесь показалось ей гнетущим. Она прожила здесь двадцать один год и не чувствовала этого так остро, но теперь, после Лондона, заметила, что Эйбрауэн весь — одного цвета. Все здесь было серое: дома, улицы, горы шлака и низкие дождевые тучи, уныло плывущие над холмами.
Когда Этель сошла с поезда на станции, было далеко за полдень, и она чувствовала усталость. Целый день на колесах с полуторагодовалым ребенком — это нелегко. Ллойд был послушный мальчик и сразу очаровал соседей белозубой улыбкой. Но все равно его надо было кормить в тряском вагоне, переодевать в зловонном туалете и убаюкивать, когда он от усталости раскапризничался, — а ведь это непросто, когда на тебя смотрят столько незнакомых людей.
Прижимая к себе Ллойда, с маленьким чемоданчиком она пошла через станционную площадь, а потом по Клайв-стрит, идущей вверх по склону. Скоро она стала задыхаться. От крутых подъемов она тоже отвыкла. Лондон стоял на ровном месте, а в Эйбрауэне, куда бы ты ни направился, приходилось идти вверх или вниз по крутому склону.
С тех пор как уехала, она ничего не знала о здешней жизни. Билли рассказывал ей новости, но ведь мужчины не знают толк в сплетнях. Вне сомнения, долгое время главной темой пересудов была она сама. Однако должны же были с тех пор разразиться и новые скандалы.
Она шла, и на нее, не скрываясь, пялились несколько женщин. Она знала, что они о ней думают. Как высоко себя ставила эта Этель Уильямс, а теперь вернулась в старом коричневом платье, с ребенком на руках — и без мужа. Высоко летать — больно падать, скажут они, пряча за показным сочувствием злорадство.
Она шла на Веллингтон-роу, но не в родительский дом. Отец ведь сказал, чтобы она не возвращалась. Она написала матери Томми Гриффитса по прозвищу миссис Гриффитс Социалистка. (На этой же улице жила другая, миссис Гриффитс Богомолка.) Гриффитсы в церковь не ходили и не одобряли чрезмерной принципиальности отца Этель. Томми останавливался у Этель в Лондоне, и миссис Гриффитс была рада оказать ей ответную услугу. Томми был единственным ребенком, и пока он воевал, кровать его была свободна.
Отец и мама Этель не знали, что она приедет.
Миссис Гриффитс тепло приняла Этель и заворковала над Ллойдом. У нее когда-то была дочь одного возраста с Этель, которая умерла от коклюша. Этель едва помнила ту светловолосую девочку по имени Гвенни.
Этель покормила и переодела Ллойда, затем присела на кухне выпить чашку чаю. Миссис Гриффитс заметила у нее обручальное кольцо.
— Ты замужем? — спросила она.
— Вдова, — сказала Этель. — Он погиб под Ипром.
— Как жаль.
— Он был тоже Уильямс, так что мне не пришлось менять фамилию.
Теперь эта новость разойдется по всему городку. Наверняка многие усомнятся в существовании этого мистера Уильямса и в том, что он действительно женился на Этель. Но совершенно не важно, поверят ей или нет. Женщину, говорящую, что она была замужем, в обществе принимали, а мать-одиночку считали шлюхой. У жителей Эйбрауна были свои принципы.
— Когда ты собираешься повидаться с мамой?
Этель не знала, как родители воспримут ее появление. Может, снова выгонят вон, а может — простят. Или, осуждая ее грех, все-таки не прогонят.
— Не знаю, — сказала она. — Я боюсь.
— Ну да, — сказала миссис Гриффитс, глядя на нее с сочувствием. — Твой отец порой — настоящий деспот. Хотя он тебя любит.
— Люди всегда так думают. «Отец тебя очень любит», — говорят они. Но если он выгнал меня из дома, как тут говорить о любви?
— Люди часто ведут себя необдуманно, когда уязвлена их гордость, — примиряющее сказала миссис Гриффитс. — Особенно мужчины.
— Ну что ж, — сказала Этель, — наверное, нет смысла откладывать. — Она подняла Ллойда. — Пойдем, милый. Пришло тебе время узнать, что у тебя есть бабушка и дедушка.
— Удачи, — сказала миссис Гриффитс.
Уильямсы жили всего через несколько домов. Этель надеялась, что отца не будет дома. Тогда она посидела бы немного с мамой, которая приняла известие о ее беременности намного спокойнее, чем отец.
Перед дверью она подумала, не постучать ли, но решила, что это совсем уже смешно, и вошла.
Она прошла прямиком на кухню, где провела столько дней. Ни отца, ни матери здесь не было, но на своем стуле дремал дед. Он открыл глаза, посмотрел в замешательстве и радостно воскликнул:
— Да ведь это наша Эт!
— Здравствуй, дедушка.
Он стал слабее: чтобы пройти по маленькой кухоньке, ему приходилось опираться на стол. Он поцеловал ее в щеку и повернулся к ребенку.
— Ну, а это кто ж такой? — сказал он. — Неужели это мой первый правнук?
— Это Ллойд, — сказала Этель.
— Какое хорошее имя!
Ллойд уткнулся лицом Этель в плечо.
— Он стесняется, — сказала она.
— Ну да, какой-то чужой старик… Но он ко мне привыкнет. Ну, садись, милая, рассказывай.
— А где мама?
— Ушла в кооператив за джемом.
Ближайший магазин был кооперативным, то есть прибыль делили с покупателями. Таких было много в Южном Уэльсе, хотя никто толком не знал, как это слово произносится: кто говорил «коуператив», кто вообще «опертиф».
— Сейчас уж вернется, с минуты на минуту.
Этель поставила Ллойда на ножки. Тот начал изучать комнату, нетвердо перебираясь от одной опоры к другой, немного похоже на то, как ходил теперь дед. Этель рассказывала о своей работе в редакции «Жены солдата» — о работе с печатником, распространении газет, сборе нераспроданных, о поиске заказов на рекламу… Дед удивлялся, откуда ей было знать, как все это делается, и она призналась, что они с Мод узнавали у других или сами придумывали. С печатником ей было трудно: ему не нравилось, что им командует женщина. Но зато она прекрасно справлялась с продажей рекламного места… Пока они говорили, дед вынул карманные часы и стал, не глядя на Ллойда, покачивать цепочкой. Малыш засмотрелся на сияющую вещицу и потом потянулся к ней. Дед дал ему ухватить цепочку, и скоро Ллойд уже исследовал часы, держась для устойчивости за его колени.
Этель чувствовала себя в родном доме странно. Она ждала, что все будет казаться уютным и привычным, как старые туфли, принявшие форму ноги за годы носки. А вышло так, что она чувствовала неловкость, словно пришла к давним знакомым. Она смотрела на выцветшие вышивки с цитатами из Библии и думала, почему мама не поменяла их за столько лет. Она не чувствовала себя здесь дома.
— Вы слыхали что-нибудь о нашем Билли? — спросила она деда.
— Нет. А ты?
— Только то, что он уехал воевать.
— Наверное, он попал в ту битву на Сомме.
— Надеюсь, что нет. Говорят, там дела плохи.
Единственным источником информации были слухи, так как газетные репортажи были бодрыми, но невнятными. Однако в английские госпиталя вернулось много раненых, и их рассказы про некомпетентных командиров и кровавую бойню, от которых в жилах стыла кровь, передавали из уст в уста.
Вошла мама.
— Стоят себе в магазине, языками чешут, словно дел у них нет!.. О господи! — и замерла на месте. — Боже ты мой, это что, наша Эт? — Она залилась слезами.
Этель обняла ее. Дед сказал:
— Смотри, Кара, а это твой внук Ллойд.
Мама вытерла глаза и взяла малыша на руки.
— Ну разве не красавец? — сказала она. — Какие кудрявые волосы! Он похож на Билли в детстве.
Ллойд посмотрел на нее долгим испуганным взглядом и заревел. Этель взяла его у мамы.
— В последнее время он стал таким маменькиным сынком, — сказала она виновато.
— Как и все они в этом возрасте, — отозвалась мама. — Радуйся, пока он рядом, скоро это пройдет.
— А где отец? — спросила Этель, стараясь не выказывать волнение.
— Поехал в Кайрфилли на профсоюзное собрание. — Мать взглянула на часы. — Должен вернуться к чаю, если на поезд не опоздал…
Этель показалось, что маме хотелось бы, чтобы он опоздал. Ей тоже этого хотелось. Мама приготовила чай и поставила на стол тарелку сахарного валлийского печенья. Этель сразу взяла одно.
— Два года их не ела, — сказала она. — Как вкусно!
— Хорошо-то как! — сказал дед, сияя. — Наконец я вижу в одной комнате и дочку, и внучку, и правнука! Чего еще можно хотеть от жизни? — и тоже взял печенье.
Этель подумала, что многие посчитали бы жизнь, которую вел ее дед, — сидя целый день в закопченной кухне в единственном пиджаке, — не самой счастливой. Но он был доволен судьбой, а сегодня его сделала счастливым она.
И тут пришел отец.
— У меня однажды была возможность поехать в Лондон, — как раз говорила мама. — Но твой дедушка сказал… — открылась дверь, и она не закончила фразы. Все смотрели на вошедшего с улицы отца — в костюме для собраний и плоской шахтерской кепке. От крутого подъема он вспотел. Отец вошел в комнату и молча остановился.
— Смотри, кто у нас тут! — воскликнула мама с вымученной веселостью. — Этель и твой внук! — Ее лицо побледнело от волнения.
Он ничего не сказал. Даже кепку не снял.
— Здравствуй, папа. Это Ллойд, — сказала Этель.
Он и не взглянул на нее.
— Дэй, сынок, — заговорил дед, — малыш-то на тебя похож. Смотри, рот совсем как у тебя, правда?
Ллойд почувствовал в комнате напряженность и заплакал.
Отец все молчал. Этель поняла, что было ошибкой сваливаться ему на голову. Она не хотела дать ему возможность запретить ей приехать. Но теперь видела, что от неожиданности он ушел в оборону. У него был вид загнанного в угол зверя. Она вспомнила, что припереть отца к стенке хоть и можно, но ни к чему хорошему это никогда не приводило.
Он взглянул на жену и сказал:
— У меня нет внука.
— Да ладно тебе! — воскликнула мама умоляюще.
Он стоял неподвижно, глядя на маму, и молчал. Ждал чего-то. И Этель поняла, что он не двинется с места, пока она не уйдет. И заплакала.
— Ну что за черт… — сказал дед.
Этель подняла Ллойда.
— Прости, мама, — произнесла она сквозь рыдания. — Я-то думала, может… — захлебнувшись, она не смогла договорить. Держа на руках Ллойда, протиснулась мимо отца.
Он на нее даже не взглянул.
II
По утрам, когда мужчины уходили на работу в шахту, а дети в школу, женщины занимались хозяйственными делами. Они прибирались на улице возле дома, драили лестницу или мыли окна. Иногда отправлялись в магазин. Им нужно было посмотреть на мир, находящийся за пределами своих маленьких, кое-как сложенных домиков, думала Этель, напомнить себе, что жизнь не ограничивается четырьмя стенами.
Она стояла у дома миссис Гриффитс Социалистки, прислонившись к стене. По всей улице, глянь хоть вверх, хоть вниз, женщины находили предлог для того, чтобы побыть на солнышке. Ллойд играл с мячиком. Он видел, как другие дети бросали мяч, и пытался делать так же, но у него не получалось. Этель понимала теперь, какое это сложное действие — бросок, в нем принимают участие плечо, рука, кисть и пальцы, Пальцы должны ослабить захват как раз перед тем, как рука удалится на максимальное расстояние от тела. Этому Ллойд еще не научился и то отпускал мячик слишком рано, роняя назад, за спину, а иногда — поздно, когда рука уже остановилась, так что у мячика не было силы лететь. Но он продолжал бросать. В конце концов у него получится, подумала Этель, и он уже не разучится. Пока не появится собственный ребенок, ты и представления не имеешь, сколь многому детям приходится учиться.
Она не понимала: как отец мог отвергнуть этого малыша? Ведь сам Ллойд ничего плохого не сделал. Это Этель согрешила, — как и многие, многие другие… И Господь прощал им грехи, а отец — кто он такой, чтобы осуждать? Это причиняло боль и злило одновременно.
На улице на своем пони появился мальчик-рассыльный и привязал его возле туалетов. Мальчика звали Джерэнт Джонс. Он занимался тем, что разносил посылки и телеграммы, но сегодня, похоже, никаких посылок у него не было. Этель вдруг стало зябко, словно туча заслонила солнце. На Веллингтон-роу телеграммы приходили редко, и ничего хорошего ждать от них не приходилось.
Джерэнт пошел вниз по улице, удаляясь от Этель. Она почувствовала облегчение: известие было не для ее семьи.
Ей вспомнилось письмо, полученное от леди Мод. Этель, Мод и другие женщины развернули кампанию за то, чтобы наравне с реформой права голоса для солдат был вынесен на обсуждение и вопрос о праве голоса для женщин. И им уже удалось добиться достаточной огласки, чтобы премьер-министр Асквит не мог положить этот вопрос под сукно.
Мод писала, что он не оправдал их надежд, перепоручив принятие решения особому комитету. Но это к лучшему, считала Мод. Будет спокойное обсуждение вместо театральных дебатов в палате общин. Возможно, здравый смысл победит. И все же она всеми правдами и неправдами пыталась выяснить, кого Асквит назначит в этот комитет.
Через несколько домов вверх по улице из дома Уильямсов вышел дед, сел на низенький подоконник и закурил первую за утро трубку. Он заметил Этель, улыбнулся и помахал ей.
В другом конце улицы появилась Минни Понти, мама Джоя и Джонни, и начала выбивать палкой половик, поднимая пыль и кашляя.
Появилась и миссис Гриффитс с совком золы из кухни и вытряхнула в сточную канаву.
— Могу я что-нибудь сделать? — спросила Этель. — Я могла бы пойти в кооператив за покупками.
Она уже застелила кровати и вымыла посуду после завтрака.
— Ну что ж, — сказала миссис Гриффитс. — Сейчас напишу список.
Тяжело дыша, прислонилась к стене. Женщина она была тучная, и после каждого усилия ей требовалось отдышаться. Внимание Этель привлек какой-то шум в дальнем конце улицы. Она услышала громкие голоса, а затем — крик.
Они с миссис Гриффитс посмотрели друг на друга, Этель подхватила Ллойда и они отправились выяснять, что происходит.
Прежде всего Этель увидела небольшую группку женщин, столпившихся вокруг причитающей в голос миссис Притчард. Другие пытались ее успокоить. Но не одна она нуждалась в утешении. Одноногий Пью, бывший шахтер, потерявший ногу при обрушении свода, сидел посреди дороги, словно сбитый ударом, по бокам его поддерживали два соседа. На другой стороне улицы, с листком в руках, стояла у дверей своего дома миссис Джонс и рыдала.
Этель увидела рассыльного Джерэнта: лицо у него было белое и сам он едва не плакал. Он перешел дорогу и постучался в следующий дом.
— Телеграммы из военного министерства… Боже, помоги! — сказала миссис Гриффитс.
— Битва на Сомме! — ахнула Этель. — Должно быть, «Эйбрауэнское землячество» тоже там сражалось!
— Должно быть, Элан Притчард погиб, и Клайв Пью, и Пророк Джонс… Он был сержант, родители так им гордились…
— Бедная миссис Джонс, второй-то ее сын погиб в шахте при взрыве…
— Господи, только бы с Томми все было в порядке… — молилась миссис Гриффитс, хоть ее муж и был известным атеистом. — Господи, спаси моего Томми!
— И Билли, — сказала Этель, а потом шепнула Ллойду в маленькое ушко: — И твоего папу…
У Джерэнта через плечо висела полотняная сумка. Сколько же еще в ней телеграмм, подумала Этель со страхом. Мальчик вновь перешел на другую сторону улицы, ангел смерти в кепке почтальона.
К тому времени как он миновал туалеты и дошел до верхней половины улицы, все уже высыпали из домов. Женщины побросали свою работу и замерли в ожидании. Вышли и родители Этель. Они стояли рядом с дедом, молча.
Джерэнт приблизился к миссис Левеллин. Должно быть, ее сын Артур погиб. Его прозвали Клякса, вспомнила Этель. Бедный мальчик, теперь ему больше не надо беспокоиться о том, как он выглядит.
Миссис Левеллин вскинула руки, точно пытаясь защититься от Джерэнта.
— Нет! — вскричала она. — Пожалуйста, не надо!
Он протянул ей телеграмму.
— Ничего не могу поделать, миссис Левеллин, — сказал он. Ему было от силы лет семнадцать. — Тут стоит ваш адрес, видите?
Но она не желала брать конверт.
— Нет! — сказала она, отвернувшись и закрыв лицо руками.
У мальчика задрожали губы.
— Пожалуйста, примите, — сказал он. — Мне же еще остальные разносить. А знаете, сколько еще на почте — сотни! Сейчас десять утра, а я не знаю, как мне все доставить до полуночи. Ну пожалуйста!
— Давай, я приму, — подошла соседка, миссис Роли Хьюз. — У меня нет сыновей.
— Большое вам спасибо, миссис Хьюз, — сказал Джерэнт и двинулся дальше.
Он вынул из сумки новую телеграмму, посмотрел на адрес и прошел мимо дома Гриффитсов.
— Слава тебе, Господи! — сказала миссис Гриффитс. — Мой Томми жив, слава тебе, Господи! — и разрыдалась. Этель одной рукой обхватила Ллойда, другой обняла ее.
Рассыльный подошел к Минни Понти. Она не вскрикнула, но по ее лицу заструились слезы.
— Который? — сказала она хрипло. — Джой или Джонни?
— Не знаю, миссис Понти, — сказал Джерэнт. — Надо прочитать, это написано внутри.
Она разорвала конверт.
— Я ничего не вижу! — воскликнула она. Миссис Понти вытерла глаза, пытаясь осушить их от слез, и снова посмотрела. — Джузеппе Мой маленький Джой погиб. Бедный мой мальчик!
Миссис Понти жила почти в самом конце улицы. С колотящимся сердцем Этель ждала, пойдет ли Джерэнт к дому Уильямсов. Жив Билли или нет?
Мальчик отвернулся от плачущей миссис Понти, поднял голову и увидел стоявших через дорогу отца, маму и деда Этель. Они смотрели в напряженном ожидании. Он заглянул в сумку.
— По Веллингтон-роу все, — сказал он.
Этель едва не лишилась чувств. Билли жив.
Она взглянула на родителей. Мама плакала. Дед пытался раскурить свою трубку, руки у него дрожали.
Отец смотрел на нее. С каким чувством — она понять не могла лишь понимала, что он взволнован.
Он шагнул к ней.
Не много, но ей было достаточно. С Ллойдом на руках она бросилась к отцу.
Он обнял обоих.
— Билли жив, — сказал он. — И вы тоже…
— Пап, — проговорила она, — прости меня, что я так подвела тебя…
— Ничего, — сказал он, — ничего… — Он погладил ее по спине, как в детстве, когда ей случалось упасть и разбить коленку. — Ну, все, все… Уже все хорошо.
III
Этель знала, что межконфессиональная служба была в Эйбрауэне редким явлением. Для валлийцев религиозные расхождения никогда не были незначительной темой. Одна конфессия отказывалась отмечать Рождество — на том основании, что в Библии отсутствует указание на дату рождения Христа. Другие запрещали своей пастве голосовать на выборах, потому что апостол Павел писал: «Наше же жительство — на небесах». И никто не хотел молиться вместе с людьми, которые с ними не согласны.
Однако после «дня телеграмм» эти различия стали казаться совсем незначительными.
Эйбрауэнский пастор, преподобный Томас Эллис-Томас предложил устроить совместную панихиду Когда все телеграммы были доставлены, выяснилось, что погибли двести одиннадцать человек, а так как сражение продолжалось, теперь каждый день приходило одно-два печальных известия. На каждой улице была хотя бы одна семья, потерявшая близкого. В тесных рядах шахтерских лачуг на каждые несколько ярдов приходилось одно горе.
С предложением англиканского священника согласились и методисты, и баптисты, и католики. Меньшие группы, возможно, предпочли бы держаться особняком: баптисты, свидетели Иеговы, адвентисты Седьмого Дня и церковь Вифезда. Этель видела, что отца терзают сомнения. Но никому не хотелось остаться в стороне от того, что обещало быть самым ярким религиозным событием в истории городка, и в конце концов согласились участвовать все. В Эйбрауэне не было синагоги, но в числе погибших был юный Джонатан Голдман, и горстка иудеев решила тоже прийти, хотя в отношении их религии никаких знаков вежливости делать не собирались.
Службу назначили на половину третьего в воскресенье. Она должна была состояться в городском парке. По распоряжению городского совета построили помост, на котором должны были стоять духовные лица. Был ясный солнечный день, и пришло около трех тысяч человек.
Этель всматривалась в толпу. Вон Персиваль Джонс в цилиндре. Теперь он был не только мэром города, но еще и членом парламента. Он значился почетным командиром «Эйбрауэнского землячества» и стоял во главе призывной комиссии. С ним было еще несколько директоров «Кельтских минералов». Как будто они имеют хоть какое-то отношение к погибшим, горько подумала Этель. Появился Малдвин Морган с женой, но они-то имели на это право, ведь их сын Роланд погиб.
А потом она увидела Фица.
Сначала она его не узнала. Она заметила графиню Би — в черном платье и шляпке, за ней следовала нянька, несшая в корзинке юного виконта Эйбрауэнского, ребенка одного с Ллойдом возраста. Рядом с Би шел человек на костылях. Его левая нога была в гипсе, голова замотана бинтами, закрывавшими левый глаз. Этель задержала на нем взгляд — и вдруг поняла, что это Фиц, и потрясенно вскрикнула.
— Что случилось? — спросила мама.
— Взгляни на графа!
— А разве это он?.. Ах, и правда! Бедняга…
Этель не могла оторвать от него глаз. Она больше его не любила, слишком жестоко он с ней поступил. Но не могла смотреть на него равнодушно. Она целовала когда-то это лицо под бинтами, гладила стройное, сильное тело, теперь так ужасно искалеченное. Он был тщеславным человеком, — и это самая простительная из его слабостей, — и она понимала, что намного больше, чем от ран, он страдает от стыда при каждом взгляде в зеркало.
— Почему же, интересно, он не остался дома? — удивилась мама. — Никто бы его не осудил.
— Он слишком гордый, — покачала головой Этель. — Это же он вел их на смерть. Он не мог не прийти.
— Ты хорошо его знаешь, — сказала мама, взглянув на Этель так, что той пришло в голову: уж не догадывается ли она, как было на самом деле? — Но я думаю, он хочет показать людям, что аристократы тоже пострадали.
Этель кивнула. Мама была права. Фиц был надменным и властным, но как ни странно, он страстно желал, чтобы простой народ его уважал.
К Этель подошел сын мясника, Дэй Окорочок. Это был невысокий человечек в ладном костюме.
— Как здорово, что ты вернулась в Эйбрауэн, — сказал он.
— Как твои дела, Дэй? — спросила она.
— Спасибо, прекрасно. Завтра в кино новый фильм с Чарли Чаплиным. Тебе нравится Чарли Чаплин?
— У меня нет времени ходить в кино.
— А то, может, оставишь малыша с мамой завтра вечером и сходишь со мной?
Когда-то они ходили в кинотеатр «Пэлас синема» в Кардиффе, и он залезал ей под юбку. Это было давно, но, судя по его взгляду, он не забыл.
— Нет, Дэй, спасибо, — твердо ответила она.
Он не собирался так легко сдаваться.
— Сейчас я в шахте, — сказал он, — но когда отец уйдет на покой, буду работать вместо него.
— Я уверена, ты прекрасно справишься.
— Некоторые и не взглянули бы на женщину с ребенком, — сказал он, — но я не такой.
Это прозвучало несколько снисходительно, но Этель решила не обижаться.
— До свидания, Дэй. Мне было очень приятно, что ты меня пригласил.
Он печально улыбнулся.
— Ты по-прежнему самая красивая девчонка, какую я только видел.
Он коснулся пальцами шляпы и отошел.
— Чем он тебе не нравится? — возмутилась мама. — Тебе нужен муж, а это — просто находка!
Так чем же он ей не нравился? Низковат, правда, зато обаятелен. У него обеспеченное будущее, и он готов заботиться о чужом ребенке. Этель сама не знала, почему так уверена, что ей незачем идти с ним в кино. Неужели в глубине души она до сих пор думает, что слишком хороша для Эйбрауэна?
Впереди стоял ряд стульев для самых важных гостей. Фиц и Би заняли свои места рядом с Персивалем Джонсом и Малдвином Морганом, и служба началась.
Этель в общих чертах принимала христианскую религию. Она считала, что Бог существует, но верила, что он обладает большим здравомыслием, чем полагает ее отец. Его категорическое неприятие утвержденных конфессий трансформировалось у нее в нелюбовь к статуям, фимиаму и латыни. В Лондоне она от случая к случаю ходила по воскресеньям на утреннюю службу в дом молитвы «Голгофа» — главным образом потому, что пастор был убежденным социалистом и предоставил помещения своей церкви для клиники Мод и собраний партии лейбористов.
Органа в парке, конечно, не было, пуританам нечем было возмущаться. Этель от отца знала, что все спорили, чей будет хор — это имело большое значение, в этом городе даже большее, чем вопрос, кто будет проводить службу. В конце концов предпочтение было отдано мужскому хору Эйбрауэна, руководитель которого не проявил себя ярым приверженцем какой-либо определенной церкви.
Начали с «Не shall feed His flock like a shepherd» («Как пастырь Он будет пасти стадо Свое») Генделя — это был один из любимых псалмов прихожан, со сложной мелодией, которую молящиеся выводили безукоризненно. Слушая, как звенят над парком слова «агнцев будет брать на руки и носить на груди Своей»,[20] выпеваемые сотнями голосов, Этель почувствовала, как не хватало ей этой волнующей музыки в Лондоне.
Католический священник прочел на латыни 129-й псалом, De Profundis. Он кричал изо всех сил, но последние ряды его едва слышали. Англиканский пастор прочел заупокойную службу. Дилис Джонс, юноша из методистов, спел гимн Чарльза Уэсли. Баптистский пастор прочел пятнадцатую главу из 1-го Послания коринфянам с двадцатой строфы до конца.
Все независимые общины должен был представлять один священник, и выбор пал на отца Этель. Он начал с того, что прочел одну строфу из «Послания к римлянам»: «Если же Дух Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса, живет в вас, то Воскресивший Христа из мертвых оживит и ваши смертные тела Духом Своим, живущим в вас». У отца был сильный голос, и он далеко разносился по парку.
Этель гордилась им. Его нынешняя роль признавала за отцом положение одного из самых влиятельных людей в городе, духовного и политического лидера. И выглядел он отлично: Мама купила ему новый черный галстук — шелковый, в магазине Гуина Эванса в Мертире.
Он говорил о воскресении и жизни после смерти, и внимание Этель стало рассеиваться: все это она много раз уже слышала. Она предполагала, что жизнь после смерти есть, но до конца уверена не была. Как бы там ни было, она выяснит это достаточно скоро.
Заметив в толпе оживление, она подумала, что отец, должно быть, отошел от обычного круга тем.
— Когда наша страна принимала решение вступить в войну, — услышала она, — я надеюсь, каждый член парламента прислушался к голосу своей совести — и искренне, с молитвой в душе, обратился к Господу, чтобы Он наставил его на путь истинный. Но кто избрал этих людей в парламент?
«Значит, папа сейчас перейдет на политику, — подумала Этель. — Теперь у англиканского пастора будет не такой самодовольный вид».
— Каждый в этой стране может быть призван на военную службу. Но далеко не каждый имеет право участвовать в принятии решения, воевать стране или нет.
В толпе раздались одобрительные возгласы.
— Закон не дает права голосовать половине мужчин этой страны!
— И никому из женщин! — громко сказала Этель.
— А ну-ка тише! — одернула ее мама. — Выступает отец, а не ты!
— Первого июля на берегах Соммы погибло более двухсот жителей Эйбрауэна. И мне сказали, что общее число пострадавших граждан Великобритании перевалило за пятьдесят тысяч!
Толпа в ужасе ахнула. Немногим была известна эта информация. Отец узнал ее от Этель. А Мод сказали друзья в военном министерстве.
— Пятьдесят тысяч, из которых двадцать тысяч погибли, — продолжал отец. — А бои продолжаются. День за днем все новые мальчишки отправляются на бойню. — В толпе раздались протестующие голоса, заглушенные криками согласия. Отец поднял руку, ожидая тишины. — Я не предлагаю искать виноватых. Я говорю лишь, что если людям отказано в праве решать, быть войне или нет, то такая бойня — это неправильно!
Пастор шагнул вперед, пытаясь остановить отца. На помост безуспешно попытался вскарабкаться Персиваль Джонс.
Но отец уже почти закончил.
Рядом с отцом сейчас стояли несколько человек. Они спорили, но отец говорил, заглушая все остальные голоса.
— Мы никогда больше не станем вести войну по воле меньшинства! — гремел он. — Никогда! Никогда! Никогда!

Мы Вконтакте