Книга Черновик читать онлайн

Глава 9

Бытует мнение, что самым гнусным преступлением на свете является убийство детей. Убийство стариков вызывает презрительное возмущение, но уже не будит инфернального ужаса. Убийство женщин также воспринимается крайне неодобрительно – как мужчинами (за что женщин убивать-то?) так и женщинами (все мужики – сволочи!)

А вот убийство человека мужского пола, с детством распрощавшегося, но в старческую дряхлость не впавшего, воспринимается вполне обыденно.
Не верите?

Ну так попробуйте на вкус фразы: «Он достал парабеллум и выстрелил в ребенка», «Он достал парабеллум и выстрелил в старика», «Он достал парабеллум и выстрелил в женщину» и «Он достал парабеллум и выстрелил в мужчину». Чувствуете, как спадает градус омерзительности? Первый тип явно был комендантом концлагеря и садистом. Второй – эсэсовцем из зондеркоманды, сжигающим каждое утро по деревеньке. Третий – офицером вермахта, поймавшим партизанку с канистрой керосина и коробкой спичек возле склада боеприпасов.

А четвертый, хоть и стрелял из парабеллума, легко может оказаться нашим разведчиком, прикончившим кого-то из трех негодяев.

Так вот, люди в черном явно не были озабочены укреплением своего реноме. В небольшой комнате – я мысленно определил ее как курительную, я увидел три неподвижных тела. Старуха, женщина и мальчик-подросток.

Всему есть свое место и время. Истязаниям пристало твориться в пыточных камерах темных подземелий. Среди мягких кресел и диванчиков (будь они хотя бы кожаными, а не из розового шелкового шенилла) и журнальных столиков с хрустальными пепельницами неподвижные окровавленные тела выглядят особенно омерзительно.

А еще – очень тошнотворна смесь запахов хорошего табака и свежей крови…

Повинуясь инстинкту защиты слабого, я первым делом подошел к голому по пояс подростку, привязанному к креслу. Мальчишке было лет четырнадцать-пятнадцать, на возраст невинного ребенка он уже проходил с трудом, но все-таки… А вот привязали его как-то картинно, так тупые злодеи связывают смелых юных героев в детских фильмах, затрачивая метров десять толстой веревки и совершенно не гарантируя результата. Ноги примотаны к ножкам кресла, руки – к подлокотникам, еще несколько петель вокруг пояса и петля на шее.

И повсюду – кровь. На мешковатых штанах из темно-коричневой ткани, на прыщавом мальчишеском лице. Кровь совсем свежая. Но многочисленные порезы – на лице, на руках, на торсе – уже не кровоточат.

Я осторожно прижал пальцы к сонной артерии. И почувствовал слабое редкое биение.

– Он жив, – удивленно сказал я.

– Чего? – Котя все еще стоял в дверях. – Да из него вся кровь вылилась!

– Пацан живой, – я встал. – Куча мелких порезов, но ничего страшного. Развяжи его и положи на диван…

Сам я отправился к женщине. Та же самая картина: неглубокие порезы, кровоподтеки. Крови потеряла много, мне показалось, что ковер под ногами влажно хлюпает. Но живая.

– Какой идиот завязывал узлы? – ругался Котя, стаскивая веревки с пацана. – Снять как нечего делать…

– Они не только глупые, они еще и целомудренные, – сказал я, глядя на женщину. – Не потрудились даже одежду снять…

Конечно, в пыточном деле я профан. Но если уж взялся кого-то мучить и тыкать ножиком, то разумно вначале жертву раздеть. Во-первых, видно результат своей работы. Во-вторых, голый человек уже заранее напуган и унижен.

А тут – с пацана сняли только рубашку, женщину вообще не рискнули раздеть.

У старухи – ей было за шестьдесят, не меньше, я тоже нашел пульс. Пожалуй, из троицы она была самой колоритной. Если пацан был типичным подростком, которому впору рекламировать лосьон от угревой сыпи, женщина походила на обычную домохозяйку лет сорока, то старуха скорее напоминала маститую актрису в возрасте. Я не о внешности, а о том редком типе харизматичных женщин, которые с годами утрачивают внешнюю привлекательность, но обретают внутреннюю силу. Старая, но крепкая; с лицом морщинистым, но фактурным; с седыми, но густыми и ухоженными волосами. Среди русских женщин такие редкость – обычно они превращаются либо в затюканных, либо в сварливых бабок. Среди западных тоже, они в большинстве своем мигрируют в сторону бодрых туристок в шортах и с фотоаппаратом.

Убрав руку я в задумчивости отступил от кресла.

Старуху пытали меньше всего. Несколько синяков – будто размашисто, но неумело били по лицу. Несколько порезов на шее – скорее всего, запугивали, прижимая нож к горлу. Роскошное (но предусмотрительно глухое) платье из шелка цвета морской волны даже не было запачкано.

– Странно, – неожиданно сказал Котя. – Как в анекдоте.

– В каком?

– Ну, где бабка наняла наркоманов свинью зарезать… А те выходят из сарая и говорят: «зарезать не зарезали, но покоцали»!

– Притащи сюда какой-нибудь труп, – попросил я.

– Чего? – Котя вздрогнул. – Чего-чего?

– Приволоки труп, трудно что ли? – спросил я. – Не хочется мне этих без внимания оставить… Или я схожу, а ты за ними посмотришь?

Котя сглотнул. Поглядел на три неподвижных тела, на пролитую повсюду кровь. И вышел в большой зал.

Когда я заканчивал развязывать старуху (все те же многочисленные, но не слишком надежные веревочные петли), Котя довольно бодро втянул за ноги труп (судя по отсутствию крови – это был тот, кому я сломал шею).

– Спасибо, – поблагодарил я. Оставил беспамятную бабку, наклонился над телом и стащил с болтающейся головы капюшон.

Ничего необычного, если не считать того факта, что это убитый мной человек. Европеоид, лет двадцать пять – тридцать. Лицо грубоватое, непримечательное. На шее, в месте удара, багровый кровоподтек. Пульса нет, конечно же. Я раздвинул веки, посмотрел в зрачки и поднялся.

– Мертвы, – пояснил я Коте. – Я уж подумал, тут все…

Старуха в кресле застонала и зашевелилась. Мы повернулись к ней как раз вовремя: она открыла глаза.

– Мы друзья! – быстро сказал я. – Не беспокойтесь.

Старуха посмотрела на меня. Потом на Котю. Снова на меня. Задержала взгляд – будто видела что-то, мне недоступное.

– Ты откуда взялся, служивый? – хрипло сказала она. – Я?то думала, конец нам пришел…

Она тяжело привстала в кресле, обернулась.

– Живы, – успокоил я ее. – Без сознания, но живы.

Старуха рухнула в кресло. Благодарно кивнула. Я вдруг понял, что именно в ней странное: обычно к старости люди либо ссыхаются, либо расплываются. А эта бабуля, при всех ее морщинах, ухитрилась сохранить нормальную, почти спортивную фигуру. И ее нынешняя слабость казалась вызванной пытками, а никак не следствием возраста.

– Спасибо, сосед, – сказала бабка и протянула мне руку. Секунду я колебался, а потом обменялся с ней рукопожатием – поцелуев она явно не ждала. Рукопожатие оказалось крепким.

– Да не за что, – я с трудом удержался, чтобы не добавить «на моем месте так поступил бы каждый…»

– Белая, – с ударением на последнем слоге произнесла бабка.

– Что?

– Белая, Роза Давидовна. Хозяйка гостиницы.

Котя присвистнул. И нервно захихикал.

– Максимов, Кирилл Данилович, – представился я. – А этого типа зовут Константин Чагин. Ты кто по отчеству?

– Игоревич, – кисло сказал Котя. – Мог бы и запомнить.

– Очень приятно, – Роза Белая кивнула головой. Покосилась на неподвижное тело в черном, сочувственно, но без капли сомнений на лице покачала головой. – Глупцы…

– Кто они? – спросил я.

– Не знаю, Кирилл Данилович. Не знаю. Они увидели гостиницу и смогли в нее войти – значит, не лишены известных способностей. Но они не из наших.

Мы с Котей переглянулись.

– А что они хотели?

– Мне кажется, они сами это с трудом понимали, – фыркнула Роза. – Они искали моего постояльца. Но у меня сейчас нет постояльцев. Не сезон, вы же видите?… Костя, милый мальчик, принеси мне воды. У меня язык прилип к гортани. Только не из крана, на кухне белый эмалированный бак с питьевой. Набери полный графин.

Котя послушно выскочил из курительной.

– Какой вежливый молодой человек, – Роза одобрительно кивнула. – Приятно, что у вас сохранились друзья среди людей.

– А не должны были?

– Разве тебя не забыли родные и близкие? – вопросом ответила Роза. – Такова наша судьба…

Из залы донесся грохот падающего стула. И вскрик. Роза Давидовна привстала в кресле:

– Ты убил всех?

– А сколько их было? – я ответил, уже понимая, что ответом никак не будет «четверо».

– Семеро… или шестеро? Нет, наверное…

Я не стал возиться и уточнять. Схватил дубинку, которую положил на журнальный столик. И бросился к двери.

Видимо, они спустились со второго этажа. Один держал Котю за волосы, запрокидывая голову и приставив к горлу нож. В руках у Коти был большой стеклянный кувшин с водой. Еще двое в черном, тоже с ножами в руках, осторожно крались к курительной комнате.

Мое появление их явно не порадовало. На несколько секунд все застыли.

– Отпустите его, – сказал я.

Державший Котю сделал недвусмысленный жест, проведя ножом у самого горла пленника.

– Не трогай его! – один из черных вдруг стянул с лица капюшон. К моему удивлению это оказалась девушка: лет двадцати, коротко стриженая, с чуть раскосыми глазами и смуглым лицом. Не чистая азиатка, но явно с изрядной долей восточной крови. – Кто ты?

– Неважно, – быстро ответил я. – Отпустите моего друга!

Девушка колебалась. Видимо, они не видели и не слышали предыдущей схватки. Но вот ее результаты были перед ними налицо.

– Если отпустим, ты позволишь нам уйти?

Котя умоляюще смотрел на меня. На долю скромного труженика желтой прессы выпало на сегодня изрядно приключений.

Честно говоря, я не сомневался, что смогу убить еще троих. И даже был почти уверен, что Котя не пострадает.

…Я поднимаю руку – так быстро, что они не успевают среагировать. Бросаю дубинку – она летит, будто предназначенный для метания снаряд и тяжело бьет в лоб держащего Котю черного. Тот валится навзничь, то ли мертвый, то ли оглушенный. А я уже прыгаю вперед, уворачиваюсь от брошенных в меня ножей – стальных молний, беспомощно режущих воздух, сворачиваю шею черному в маске – снова этот влажный тягучий хруст, девушку бью в живот, потом по затылку – она падает без сознания и ее еще можно будет допросить…

Скорее всего, так оно и будет.

Если, конечно, та непонятная сила, что помогает мне расправляться с вооруженными врагами, позволит оставить кого-то в живых…

– Отпустите его и уходите, – сказал я.

– Он врет, – быстро сказал державший Котю черный. Судя по голосу, это был молодой парень – и на самой грани истерики. – Он нас убьет. Полицейский функционал не отпустит…

– Он таможенник, дурак! – выкрикнула девушка. – Мы уходим! Отпускаем твоего друга и уходим!

Она разжала ладонь и нож упал на пол. С секундным колебанием выпустил нож и ее напарник. Они стали пятиться, отступая к двери.

Державший Котю парень неохотно убрал руку с ножом и легонько отпихнул пленника. Котя, смешно семеня ногами, побежал ко мне, так и не выпустив графин с водой. Я шагнул вперед, прикрывая Котю собой. Велел:

– Отнеси водичку Розе Давидовне.

Ничего так не спасает от паники, как простые и внятные действия. Котя кивнул и юркнул в курительную.

Уцелевшая троица налетчиков спешила ретироваться. Первой исчезла в двери девушка, за ней – ее напарник. Последним шел тот, кто держал Котю.

И вот тут я сглупил. Буквально на секунду повернул голову, глянул, что творится в курительной. Ничего особенного там не происходило: старуха стояла и жадно пила прямо из графина, Котя опасливо косился на дверь.

Левое плечо пронзила острая боль. Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть последнего налетчика, готовящегося юркнуть в дверь. Из моего плеча торчал хвостик метательного ножа.

Я взмахнул рукой и дубинка пронеслась в воздухе, тюкнув парня в затылок. Даже через весь зал мне было видно, что череп под ударом промялся, будто спелое яблоко от удара кулака. Черный раскинул руки и рухнул в проем двери.

Вот идиот…

Дверь вдруг хлопнула – и сама собой закрылась, выдавив при этом тело в прихожую. На двери громыхнул, закрываясь, тяжелый засов. Послышался голос Розы:

– Вот так спокойнее будет.

Подцепив ручку ножа я вытащил его из руки. Снаружи ничего не было, только разрез. А вот где-то под курткой по руке текла кровь, удивительно густая и горячая. Больно не было, только ныло и пульсировало, отдавая куда-то в пальцы.

Я ввалился в курительную. Бросил окровавленный нож на столик. Сел, зажимая рану. Котя с ужасом уставился на меня.

– Царапина, – сказал я.

– Я… я перевяжу… – пробормотал Котя. – Кирилл, ты как? На тебе лица нет…

Удивительная вещь – человек. Я убил пятерых. И никаких положенных, если верить писателям, угрызений совести и тяжких переживаний не испытал. А одна-единственная рана, понятное дело, что неопасная – и сразу стало страшно. Сразу холодок в груди.

– Дайте-ка посмотреть, молодой человек…

Уверенными движениями Роза помогла мне снять куртку и свитер, расстегнула рубашку. Рукав был весь в крови. Морщась, я вытащил руку.

– Минуточку, – сказала Роза. В руках у нее появился мокрый платок, которым она аккуратно стирала кровь. Я посмотрел на свое плечо. Там был шрам, покрытый воспаленной красной коростой.

– Для вас это внове? – Роза посмотрела мне в глаза.

Я кивнул.

– Привыкнете.

Старуха отвернулась и пристально посмотрела на неподвижно лежащую женщину. Позвала:

– Клавдия! Клава, очнись!

Женщина медленно, заторможено приподнялась. Посмотрела на Розу, потом на нас.

– Видишь, все хорошо, – сказала Роза. – Помощь пришла. Тебе лучше?

– Да, Роза Давидовна…

– Вот и хорошо.

Женщина склонилась над подростком, потрясла его за плечи. Тот привстал. Клавдия взяла полупустой кувшин, сделала несколько глотков, протянула мальчишке. Он начал жадно пить. Вода текла по его лицу, смывая кровь. Отставив пустой кувшин, пацан протер лицо руками. Шрамов на коже больше не было.

Юношеские прыщи остались.

– Петя, поздоровайся, – велела Роза. – И поблагодари господина таможенника. Он не обязан был нас спасать.

– Петр, – послушно представился мальчик. – Спасибо большое.

– Приведите в порядок себя, а потом гостиницу, – сказала Роза. – Почистите мебель и ковры.

– А этих куда девать, Роза Давидовна? – спросила женщина, глядя на тело налетчика.

Я подумал, что этот вопрос никогда не встает перед героями фантастических книжек. Многочисленные убитые враги остаются на месте, а потом сами собой куда-то деваются. Хорошо, допустим на открытой местности их утилизируют звери и птицы. А в помещении? Тела требуется похоронить. Наверное, возле каждой деревушки, которую минуют, размахивая острыми железяками герои боевиков, существует специальное кладбище для врагов.

– К морю. Только не бросайте в воду, положите пока на бережку, – поразмыслив секунду, сказала Роза. – Вдруг за ними придут и захотят похоронить.

Клавдия и Петя, с любопытством косясь на нас, но ничего не спрашивая, вышли из курительной.

– Мать и сын, – пояснила Роза. – Я их наняла три года назад, у нас, в России. Не доверяю местным, знаете ли… Муж у Клавы алкоголик, сын в результате несколько… э… простоват. В жизни их ничего хорошего не ожидало. Они мне очень благодарны. Жаль, что обычные люди и в свой срок умрут.

– А мы? – спросил я.

Подцепив ногтем запекшуюся коричневую корочку на ране я потянул ее. Результат каждому известен с детства – должна была алыми бисеринками выступить кровь.

Под корочкой была чистая ровная кожа.
Я стал одеваться.

– А мы – как получится… Долго ранка заживала, – сказала Роза. – Вы, похоже, совсем недавно при делах?

– Сутки.

– Понимаю, – кивнула Роза. – Вы молодец. Вы быстро осваиваетесь.

Я посмотрел в зал. Немногословный мальчик Петя стаскивал в кучу тела. Очень легко стаскивал, будто под черной тканью скрывались надувные куклы, а не мертвая плоть.

– Они не похожи на обычных людей. Раны сразу зажили, и такая силища…

– Это моя территория, – сказала Роза, будто это все объясняло. – И здесь я устанавливаю кое-какие правила. К сожалению, воевать – не моя прерогатива.

– Роза Давидовна! – не выдержал Котя. – Мы и в самом деле ничего не понимаем. Кто вы? И что за мир вокруг?

– Давайте поговорим, – дружелюбно кивнула Роза. – Вон в том шкафчике – коньяк, сигары. Хотя тут несколько неубрано… Идемте! А коньячок с сигарами прихватите, да.

– Не курю, – буркнул Котя, но в шкаф полез. Достал и сигары из деревянной шкатулки, и плоскую флягу коньяка, и три изящных серебряных стаканчика.

Вслед за старухой мы прошли через залу, где Клавдия с ведром и ворохом тряпок оттирала с ковра темные пятна, поднялись по лестнице на второй этаж. От небольшого холла расходились в две стороны коридорчики. Но Роза кивнула в сторону диванчика и пары кресел у окна.

– Тут подождем, пока приберутся. Может, все-таки, по сигаре? Уверены? А я, с вашего позволения… простите, что так вульгарно…

Она откусила кончик толстой коричневой сигары. На журнальном столике перед диванчиком имелась пепельница и коробок спичек. Головка сигары отправилась в пепельницу, от длинной спички Роза ловко раскурила сигару.

Странное это зрелище – женщина с полноценной «короной». Сразу вызывает возмущение у мужчин… Фрейд бы по этому поводу нашел, чего сказать. Я сел рядом и огляделся. Комнатушка походила на холл маленькой гостиницы. На стенах лампы – газовые. Холодный камин с аккуратно уложенными дровами.

– Это гостиница, – сказала Роза. – Постоялый двор. Отель. Как угодно называйте.

Я молча кивнул.

– Я родилась в одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году, – торжественно произнесла Роза и с вызовом посмотрела на нас. – Не имею обыкновения скрывать свой возраст.

– Хорошо сохранились, – сказал Котя. Он не стал садиться, стоял у окна. – Да вы рассказывайте. Мы теперь во все поверим.

Поколебавшись, я взял стеклянную фляжку. Армянский «Праздничный». Судя по этикетке – выпущенный еще в СССР. Я налил три стаканчика, хотя Роза и покачала головой.

– С молодости работала по гостиничному делу, – сказала Роза. – Когда-то в отцовской гостинице, в Самаре… потом уехала в Питер. Все и не перечислить. Революцию встретила в «Европейской», заместителем директора. Работала и когда большевики в ней приют для беспризорников открыли, и когда при НЭПе снова в порядок гостиницу привели. А в двадцать пятом – попала под статью.

– Политика? – спросил я.

– Нет, проворовалась, – спокойно ответила Роза. – Что вы хотите, время такое… Всякий выживал, как мог. Ходила под следствием. Бежать в мои годы уж поздновато… родилась бы мужиком – застрелилась, тогда это было модно, но мне никогда не нравились эмансипе. Лежать в покойницкой с дыркой в голове? Нет уж, увольте! А глотать отраву – это для девочек-истеричек. Так что ждала естественного развития событий. И вдруг началась форменная чертовщина! Прихожу на работу, у самой в голове одно – сегодня в допре окажусь или завтра. А меня – не узнают! Куда прешь, говорят, бабка! Номеров нет свободных!

Она тихо засмеялась. Я кивнул.

– Возвращаюсь домой. Муж, покойник, как-то странно смотрит. Но ничего. Поужинали, спать легли. Под утро он просыпается – и давай орать! Кто такая, почему в моей постели… Вот ведь дурак, верно? Нашел в кровати женщину, пусть даже немолодую, пользуйся моментом! Кричу ему: «с ума сошел, старый хрыч? Я твоя жена!» А он в визг: жена у него пятнадцать лет как померла, на кладбище похоронена, он честный вдовец и никакая старая ведьма у него комнату не отнимет… Плюнула я ему в физиономию за такие слова – и вон из дома. Три дня по Питеру моталась. Спала на улице, христарадничала, думала, что с ума сошла. И вдруг подходит ко мне почтальон. На улице, представляете? Вручает телеграмму. А в ней адресок на Литейном и предложение прийти. Мне терять нечего, двинулась по адресу. Нашла рядом с Офицерским собранием маленький магазин. На витрины посмотрела – чуть не упала. Время-то какое было? А за стеклом – изобилие… Рыба красная и белая, раки живые, икра черная и красная, вина и шампанское, вырезка свежая, пикули, оливы в рассоле, фрукты глазированные, шоколад… В лучшие годы нэпа такого не видала. Только при царе, да и не во всяких гастрономах… А народ мимо идет – как не видит… Я войти-то вошла, а сама уже ничего не понимаю!

Она посмотрел на нас с Котей, будто проверяя, верим или нет. Пыхнула сигарой и продолжила:

– Вышел хозяин, культурный молодой паренек, посмотрел на меня пристально и говорит: «Да у вас сейчас голодный обморок случится, уважаемая…» Накормил, напоил, все честь по чести. И говорит: «Вас, наверное, забывать все стали? На работе не узнают, в семье не признали?» Я киваю. Вот он мне и объяснил… то, что сейчас я вам расскажу.

– Нет, таких чудес не бывает, – мрачно сказал Котя. – Мы ничего не услышим. Начнется пожар или землетрясение.

– И рассказывает мне тот торговец, что я – избранная.

Котя фыркнул.

– Жизнь – она ведь коротка. Вам пока не понять, вот к шестидесяти годам убедитесь, если доживете. Как в народе говорят: хоть золотарь, хоть царь, а всё – смертна тварь… Но! – Роза назидательно подняла палец. – Это судьба обычного человека. Совсем другое, если ты в своем деле достиг высот мастерства.

– К примеру – в гостиничном? – с иронией спросил Котя.

– К примеру да, – согласилась Роза. – Или в столярном. Или в живописи. Или в военном искусстве. И вот такие люди не умирают. Они становятся мастерами. И выпадают из жизни!

Я вздрогнул.

– Простые люди про тебя забывают, – с легким сожалением продолжила Роза. – И родные, и друзья. Документы твои рассыпаются. Место твое в жизни становится пустым, вроде как не рождался ты никогда, или помер давно. Зато ты становишься мастером и можешь жить вечно. Иногда в своем мире. А иногда в другом. Где ты нужнее.

– Масоны, – сказал Котя. – И параллельные миры.

Роза рассмеялся негромким, снисходительным смехом.

– Молодой человек, не верьте желтым газетенкам и дешевым борзописцам… При чем тут масоны? Самые обычные люди, добившиеся настоящего мастерства в своей профессии, вступают в новую жизнь, становятся мастерами…

– Или функционалами? – спросил я.

Роза кивнула.

– Да, некоторые называют так. Но нам, русским людям, не следует портить язык. Мастера! Прекрасное, гордое слово. Я – мастер в своем деле, гостиничном. Вы, как я вижу, мастер-таможенник? Восхищена, что преуспели в столь юном возрасте.

– Я не таможенник, – сказал я.

Роза улыбнулся:

– Ну я же вижу! Вы наш. Вы тоже избранный!

– Ложки нет… – сказал Котя и уселся напротив Розы.

– Какой еще ложки?

– Не обращайте внимания… – в Коте проснулся какой-то профессиональный журналистский интерес. – Так Вы здесь живете уже восемьдесят лет? Не старитесь…

– Как видите.

– Это ведь не Земля?

– Это Кимгим, – у Розы слово прозвучало мягко, словно с украинским акцентом. – Здесь немного иные очертания материков, но город расположен примерно на месте Стокгольма. Впрочем, я не особо интересуюсь географией.

– А откуда у вас эта гостиница?

– Каждый мастер, юноша, получает место, где может приложить свои таланты. Когда я пришла сюда – через таможню у Московского вокзала, здесь стоял полуразрушенный сарай. Но я чувствовала, что это – мое. С каждой проведенной здесь ночью здание менялось. Пока не стало таким, как мне хотелось, – поколебавшись, Роза добавила: – Если бы я пожелала, здесь вырос бы отель побольше «Европейского». Но мне всегда нравились маленькие уютные гостиницы.

– Так вы не стареете… вы получили возможность заниматься любимым делом и такую гостиницу, как вам хотелось… и какие-то способности, превосходящие человеческие… раны у вас заживают, еще что-то, да? – Котя перечислял, а Роза кивала в ответ. – Вы… вы вроде как не человек?

– Мастер, – сказала Роза.

– И вас таких много? И вы живете в нескольких мирах и путешествуете между ними? Это все уже давно, десятки и сотни лет? Почему про вас не знают?

– Почему же не знают? Вот вы, Константин, обычный человек. Но друг-мастер вам доверился – и теперь вы знаете. Со временем сумеете замечать и других мастеров, эта способность вроде как тренируется. Клава и Петя давно умеют отличать мастеров от обычных людей.

Роза наслаждалась разговором, это было сразу видно. Нечасто, наверное, ей доводилось поучать неопытных «мастеров». И непохоже, что она лгала.

Вот только – какой из меня мастер? Какой еще таможенник? Каких высот я достиг, чтобы внезапно превратиться в сверхчеловека?

– А кто вами правит? – не унимался Котя.

– Правят толпой, юноша, – усмехнулась Роза. – Мы – мастера. Мы самодостаточны.

Я мог бы напомнить, что полчаса назад самодостаточный мастер гостиничного дела была привязана к креслу, но удержался. Вместо этого спросил:

– Так вы не знаете, кто на вас напал?

– Местные, – коротко ответила Роза. – Очевидно, среди них был человек, знающий о нас. Вот они и охотились за…

Она вдруг прищурилась и с силой притушила сигару в пепельнице. Я поморщился от резкого запаха.

– Кирилл Данилович, так они же за вами приходили! Да, да, да… несомненно! Знали, что вы ко мне придете и решили вас схватить. Но просчитались! Скажите-ка, молодые люди, а почему вы ко мне пришли?

– Нас попросили, – убитым голосом произнес Котя. – Одна да… одна ба… одна женщина. Подбросила записку, что надо найти белую розу и нам ответят на все вопросы. Мы думали цветок надо найти. Потом решили, что это про гостиницу…

– Вас заманивали в ловушку! Но просчитались! – Роза всплеснула руками. Интрига происходящего явно прибавила старушке экспрессии. – Какое коварство! Я свяжусь с ближайшим мастером-охранником… вы вероятно еще незнакомы со своими соседями?

Я покачал головой. В отличии от Коти я не испытал разочарования. Но как-то плохо вязались между собой подброшенная записка и засада.

– Нам надо вернуться, – сказал я. – Мы, пожалуй, пойдем.

– Что вы! – Роза Давидовна укоризненно покачала головой. – В такую метель? Зачем? Переночуете у меня. Вы почувствуете, что такое гостеприимство мастера! А Клава замечательно готовит, вы поразитесь, какой она искусный кулинар…

– Нам лучше вернуться в башню, – повторил я. – Ну… вы должны меня понять. Как мастер мастера.

Это подействовало. Старуха закивала:

– Да, конечно. Да, я понимаю… Так у вас тоже башня?

– Почему тоже?

– Вы бы знали, – вставая, произнесла Роза, – как предсказуема мужская фантазия. Половина мастеров предпочитает жить в башнях.

Котя выглядел недовольным, но смолчал. Мы спустились вниз, где уже почти не было следов побоища. Мальчик Петя оттирал какие-то пятнышки со стены, его мать гремела посудой на кухне.

– Сейчас зима, – с грустью произнесла Роза. – Вы к нам приходите летом. Много постояльцев, веселый смех, цветы в вазах. Я приглашаю из города музыкантов, здесь играет пианино…

– А почему сейчас никого нет? – спросил Котя. – Я понимаю, зима. Но все таки? Голая набережная, только фонари горят. Дома закрытые.

– Ну… так не сезон же… – повторила Роза. Взгляд у нее вдруг стал жалкий и смущенный. – Это бывает. В маленьких приморских гостиницах зимой всегда так. А жители… они тоже разъехались.

Котя посмотрел на меня и кивнул:

– Нам и впрямь пора. Очень было… – он уставился на мальчика Петю, который меланхолично полоскал в тазике тряпку. От тряпки в воде расходилось красное, и Котя, проглотив слово «приятно», закончил: -…познакомиться.

И тут в дверь постучали. Роза Давидовна вздрогнула. Петя уронил тряпку и замер с открытым ртом, из кухоньки выглянула Клавдия.

– Если это вернулись… – начала Роза. – Но ведь вы сможете нас защитить, Кирилл Данилович?
Я пожал плечами.

Роза мельком глянула на люстру – и та зажглась. Гордо подняв голову подошла к двери и распахнула ее настежь.

В прихожей еще клубился пар и даже летали снежинки. У дверей стоял человек в сером пальто с башлыком, сапогах и меховой шапке. Может быть лет сорока или чуть старше. И с очень тревожным лицом. Только когда он увидел меня за спиной Розы, в глазах его появилось облегчение.

– Мастер? – удивленно произнесла Роза. – О… добрый вечер!

– Там, за гостиницей, пять трупов, – сказал человек, не тратя время на приветствие.

– Это ужасно, Феликс! – Роза заломила руки на груди. – Какие-то сумасшедшие люди напали на гостиницу! Они искали молодого мастера…

– Они искали меня, – отрезал Феликс. – Идемте, молодой человек. Вы не один?

– С другом.

Феликс поморщился:

– Что ж, я захвачу обоих… – Он повернулся к старухе: – Роза Давидовна, будьте осторожнее, прошу вас. Вы же понимаете, как нам будет вас не хватать, если случится непоправимое.

– О, Феликс…

Почему-то мне не хотелось пререкаться и терять зря время. Я схватил Котю за рукав и потащил за собой. Мальчик Петя смотрел нам вслед с бесхитростным любопытством, Клава быстро и мелко крестилась, Роза Белая с немым обожанием провожала взглядом Феликса.

Мы вышли в метель.

Экипаж стоял прямо перед входом. Обычный фаэтон с поднятым по причине снега верхом, только не на колесах, а на полозьях. Впряжены в него были две лошади, поводья намотаны на неприметный столбик у дверей гостиницы. Яркий фонарь, закрепленный по правую сторону кузова, светил как раз на сваленные метрах в десяти тела, уже припорошенные снегом.

– И много сказок вам наплела Роза Давидовна? – спросил Феликс, прикрывая за собой дверь.

Котя нервно рассмеялся. Я с облегчением сказал:

– Много. Что родилась в одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году…

– Вечно молодится, – буркнул Феликс. – Ну какая тут разница – пятьдесят или шестьдесят седьмой? Нет, все бы ей приврать… Еще директором отеля назвалась, верно?

– Заместителем.

– Горничная она. Была горничной и осталась. И отель ее – мечта горничной. Чисто, тепло и ни одного постояльца, – Феликс поморщился. – Садитесь, ребята. Нечего нам тут делать.

– Она назвала вас мастером… – я не закончил фразу, но Феликс понял вопрос.

– Еще одна блажь. Мастера, надо же такое придумать… Мы всего лишь функционалы. Да забирайтесь в сани, успеем еще наговориться!

Мы Вконтакте