Книга Красная лента читать онлайн



ГЛАВА 6

Роберт Миллер и Эл Рос стояли в зале пиццерии недалеко от пересечения Эм-стрит и Джанкшн. Миллер полагал, что Рос провел бы время с большей пользой для дела, если бы занялся всеми файлами и отчетами по предыдущим трем убийствам, но обход и опрос свидетелей всегда должен был проводиться двумя детективами. Доказательная база должна была быть создана в любом случае.
Менеджер оказался молодым человеком. На вид ему было не более двадцати трех или двадцати четырех лет. У него было приятное лицо, честный взгляд и аккуратно подстриженные светлые волосы.
— Привет, — поздоровался он и улыбнулся.
— Вы Сэм? — спросил Миллер.
— Да, я Сэм. — Он посмотрел на каждого из них по очереди. — Это вы звонили, да?
Миллер показал жетон.
— Вчера вечером, где-то без пятнадцати шесть, был сделан заказ и доставлен в дом на Коламбия-стрит около шести.
— Мертвая женщина, понятно. Не знаю, что вам сказать. Разносчик… Господи, даже не знаю, что бы я делал в подобной ситуации!
— Вы сами приняли заказ? — спросил Миллер.
— Да.
— Какой у нее был голос?
Сэм нахмурился и покачал головой.
— У нее? Нет, заказ делала не женщина. Это был мужчина.
Миллер посмотрел на Роса.
— Мужчина?
— Да, определенно мужчина. Я уверен в этом. Я записал детали: тонкая корочка, монтерейский джек, двойная порция грибов… Ну, вы поняли. Я записываю заказ. Потом я спросил у парня номер. Он дал мне номер. Я спросил его имя. Он ответил «Кэтрин». Я удивился. Он рассмеялся и пояснил, что пицца для этой женщины. Я говорю, что, мол, хорошо. Я прочитал ему заказ, чтобы он проверил. Потом он повторил его за мной. Поэтому мне этот разговор и запомнился.
— Словно он хотел, чтобы вы запомнили разговор?
— Сейчас я думаю, что да. Он хотел, чтобы я его запомнил.
Миллер посмотрел на Роса. Все, что надо было сказать, можно было прочесть по выражению лица Роса. Убийца Кэтрин Шеридан позвонил и заказал пиццу. Он хотел, чтобы ее нашли поскорее.
— Какой у него был голос? — спросил Миллер.
— Как у обычного жителя Вашингтона. Ничего особенного. Таких сотни. Если бы я знал, что меня будут о нем спрашивать, я бы прислушивался внимательнее.
— Ничего страшного, вы молодец. Вы сохранили номер, который он назвал?
— Он на бланке с заказом.
— Он у вас?
Сэм порылся под стойкой, заглянул еще в пару мест и вернулся с желтым листом размером с игральную карту.
— Вот, — сказал он и протянул бланк Миллеру.
— Можно нам его забрать?
— Конечно.
Миллер взял листок и посмотрел на него.
— Телефонный код три-один-пять, — сказал он. — У нас есть такой в городе?
Сэм пожал плечами.
— Я не знаю. Не уверен. Честно говоря, я даже не подумал об этом, записывая номер. В субботу у нас много работы…
— Хорошо, — подытожил Миллер. — Мы проверим. — Он протянул Сэму визитку. — Если вдруг что-нибудь вспомните…
— Я вам позвоню, — перебил его Сэм, улыбаясь, словно говоря: всегда рад помочь.
— Спасибо, — сказал Миллер и пожал ему руку.
— Без проблем.
Миллер подошел к двери и остановился.
— Еще один вопрос. Насчет оплаты. Разве вы не выясняете номер карты по телефону?
— Конечно, выясняем, но в большинстве случаев с нами расплачиваются наличными.
— Это был как раз такой случай?
— Да. Обычный заказ. Единственное, что запомнилось, так это то, что он назвал женское имя. Во всем остальном заказ ничем не отличался от других.
— Хорошо, — сказал Миллер. — Спасибо, что уделили нам время. — Он помахал желтым листом. — И за это тоже.
Идя к машине, Рос и Миллер молчали.
Миллер был практически уверен, что в обозримом будущем для него нормальной жизни не будет. Не будет, пока они кого-нибудь не найдут, и этот самый кто-нибудь не окажется именно тем, кто им нужен. Так было всегда.
Оказавшись в машине, Миллер посмотрел на номер на бланке.
— Я все-таки думаю, что в Вашингтоне такого телефонного кода нет, — заметил он. — Мне кажется, это что-то другое.
— У меня другой вопрос. Кто, черт побери, будет заказывать пиццу для мертвой женщины? — спросил Рос.
— Он хотел, чтобы ее обнаружили, — сухо ответил Миллер. — Он хотел, чтобы все узнали, что он сделал. Предыдущих троих обнаружили случайно, обычное дело. В последнем случае иначе.
Он покачал головой. Почти все было также: отсутствие взлома, избиение, лента и бирка, даже запах лаванды. Все то же, кроме лица Кэтрин Шеридан, которое осталось нетронутым. А теперь еще это. Килларни сказал бы, что убийца перешел в стадию украшательства. Изменения, поправки, понимание того, что так он завоюет больше внимания.
— Вот чего он хочет, — тихо сказал Миллер. — Он хочет, чтобы люди видели, что он сделал.

Вернувшись в участок, Миллер набрал номер, который дал Сэм. В трубке послышался длинный гудок… и больше ничего. Он прицепил желтый лист на стену рядом со своим рабочим столом. Он не хотел, чтобы бланк затерялся в потоке бумаг, который, как он знал, скоро появится. Они с Росом запросили необходимые файлы по Мозли, Райнер и Ли. Миллер поговорил с Ласситером и попросил, чтобы записи по трем делам привели в какое-то подобие порядка. Ласситер выделил ему Метца, Оливера и несколько ребят из административного отдела. К двум часам в кабинете на третьем этаже их уже было шестеро.
— Мне нужны данные о телефонных разговорах, — распорядился Миллер. — Стационарный и мобильный телефоны. Мне нужны банковские записи, все компьютеры и ноутбуки из соответствующих домов. Мне нужны записи о трудовом стаже, членстве в каких-либо клубах, библиотеках, спортзалах, торговых ассоциациях. Я хочу знать, какие журналы они выписывали. Все в этом роде. Мы должны относиться к этому как к поиску отпечатков, вернуться назад, исследовать все сантиметр за сантиметром, увидеть, есть ли что-то общее, что связывает этих женщин с определенным местом, человеком либо друг с другом.
Потом Миллер позвонил в офис коронера. Ему сказали, что вскрытие Шеридан еще не сделали и что помощник коронера Хэммингз сможет принять их только на следующий день. Миллер не видел Хэммингз со времени запроса коронера второго ноября. Тогда это помогло снять с него все подозрения. Это был кошмар. Одно время в полиции думали, что этот случай можно будет замять, но произошла утечка. Обычное расследование убийства, визит к проститутке Дженнифер Энн Ирвинг с целью ее допроса как потенциального свидетеля, препятствование совершению насилия закончилось продолжительным внутренним расследованием и отстранением Миллера от работы на три месяца.
После этого были публичные заявления Ласситера и шефа полиции. Настоящий цирк! Выйдя из зала суда после рассмотрения последней улики, в крытой галерее, которая отделяла главный коридор от кабинетов судей, Миллер перекинулся парой слов с Хэммингз. Вдали от вспышек камер газетчиков он воспользовался случаем и поблагодарил ее, а когда они прощались, обнял в знак признательности. Именно этот момент успел запечатлеть один из корреспондентов газеты «Глобус». Смысл этой фотографии не нуждался в объяснении. С тех пор прошло девять дней. Смерть Кэтрин Шеридан помешала возникновению нового скандала. Теперь ему снова придется общаться с Мэрилин Хэммингз. Миллер знал, что ему будет неловко. Он не хотел этого разговора.
В то воскресенье Рос и Миллер с головой зарылись в документацию по убийствам. К концу дня у них было больше вопросов, чем ответов. Миллер прочел все рапорты, которые, казалось, теперь не имели смысла. Он выделил места, где можно было задать вопросы и где их задавать не имело смысла. Во всех случаях, вплоть до убийства Маргарет Мозли в марте, были определенные зацепки, которые можно было разрабатывать, но теперь, в ноябре, толку от них уже не было. Люди жили. Люди забывали. Люди сталкивались с трагедией и делали все возможное, чтобы быстрее забыть о ней.
В шесть вечера ребята из административного отдела ушли. Метц и Оливер остались до восьми, чтобы обработать карты и фотографии по всем четырем убийствам. К девяти у Миллера разболелась голова. Кофе нисколько не помогал заглушить боль. Были вещи, которые ничем не могли помочь расследованию. В основном это касалось определения личности жертв. Даты рождения не соответствовали больничным и официальным записям. Предыдущее расследование по каждому убийству велось спустя рукава. Нужно было выполнить большой объем работы, но Миллер чувствовал, что внимание его рассеивается.
В начале десятого Рос собрался уходить. Он остановился в дверях и пригласил Миллера к себе.
Тот улыбнулся и покачал головой.
— Не хочу быть пятым колесом в телеге.
— Тогда поезжай домой, — посоветовал Рос. — Прими душ и выспись. Сейчас от тебя мало толку.
— Я надолго не задержусь, — ответил Миллер. — Поезжай, повидайся с детишками… воспользуйся моментом.
Рос махнул рукой на прощание и ушел.
Миллер встал из-за стола, подошел к окну и подождал, пока машина Роса проедет мимо здания. Миллер был знаком с женой напарника, Амандой Рос. Это было шапочное знакомство, но она ему нравилась. Он знал и трех детей Роса, которым было четырнадцать, одиннадцать и семь лет. Родители Аманды помогли им купить облицованный бурым песчаником трехэтажный особнячок без лифта, когда у Эла было еще маленькое жалование. Эл и Аманда терпеливо ждали, пока МСИ, теперь Веризон, снова начнет способствовать развитию района. Им обещали модернизацию — и обманули. Со сменой мэра обещания вернулись. Когда наконец цифры начали улучшаться, дом Росов стал стоить почти четыреста тысяч долларов, большая часть из которых у них была выплачена, о чем имелись подтверждающие документы. Альберт и Аманда были типичными жителями Вашингтона. Все, что у них было, они заработали, а заработанное заслужили. Люди вроде них, которые отчаянно цеплялись за еврейские корни, очень импонировали матери Миллера. Она хотела, чтобы Миллер был похож на них. Но это невозможно.
На стоянке Миллер сел в неприметный седан. Он ехал домой, а у него перед глазами стоял текст рапортов, записи допросов, недостающие подробности, которые напоминали ему, каким непоследовательным и поверхностным было расследование трех первых убийств — Маргарет Мозли, Энн Райнер и Барбары Ли. Но с Кэтрин Шеридан все будет иначе. Она вернула книги в библиотеку, купила еду, которую не съела, и переспала с кем-то где-то между половиной одиннадцатого утра и четырьмя часами дня.
Миллер проехал по освещенным улицам и оставил машину в начале Черч-стрит около одиннадцати часов вечера. Магазин уже был закрыт, но в окнах горел свет. Он постучал в дверь, и Зальман открыл ему. Старик был Миллеру по плечо. У него были редеющие волосы и лицо, изборожденное морщинами. Зальман Шамир был олицетворением всего того, чем должен быть пожилой еврей. Его манера держаться выдавала незаурядную личность. И хотя он позволил жене заниматься делами магазина, Миллер знал, что если бы не Зальман, то дело у нее не спорилось бы.
— Ох и злится она на тебя! — сообщил он Миллеру. — Ты ушел сегодня не позавтракав. И вчера вечером мы были здесь, но ты проскочил мимо.
— Здорово, Зальман! — отозвался Миллер.
— Какое там «здорово»! — ответил Зальман. — Быстро заходи и объясняйся. У меня уже голова разболелась.
Миллер прошел мимо нескольких столиков вдоль стены магазина, вокруг которых были расставлены стулья для старых друзей, приходивших сюда по понедельникам и четвергам поиграть в шахматы. Слева находилась стойка и стеклянные полки, на которых Хэрриет расставляла драники, шарики из мацы, фаршированную рыбу.
Хэрриет и Зальман Шамир были хорошими людьми. Все они делали неспешно, как привыкли делать с 1956 года, когда купили столовую на углу Черч-стрит. Раньше они жили в квартире над магазином. У их сына хорошо шли дела, и он купил им трехэтажный дом, облицованный коричневым песчаником, куда они и переехали одиннадцать лет назад. Миллер въехал в квартиру, когда его сделали детективом. С тех пор он виделся с Шамирами почти каждый день. Хэрриет готовила еду, слишком много еды. Когда ей казалось, что Миллер недоедает, она заходила к нему в квартиру и оставляла еду в холодильнике. Чаще всего он разговаривал с ними по утрам и вечерам. Хэрриет всегда готовила завтрак на троих и даже на четверых, если Мэри Макартур оставалась у Миллера на ночь. Иногда по вечерам, когда он возвращался и видел, что магазин еще открыт, они усаживались в задней кухне, и Хэрриет расспрашивала Миллера о его жизни, о том, что прочла в газетах. Зальман обычно молчал. Он нарезал мясо птицы или рогалики, выдавливал апельсиновый сок и занимался прочими хлопотами по хозяйству. А Миллер рассказывал им, этим странным престарелым евреям, которые стали для него чем-то вроде приемных родителей, о своей жизни. Они были своеобразной отдушиной в его мрачной жизни, которая начиналась за стенами магазина. Хэрриет расспрашивала его о делах, об убийствах. Ее глаза завороженно блестели, когда Миллер с улыбкой начинал рассказывать о работе.
— Ты скрываешь от нас неприятные стороны своей работы, — говорила она и накрывала его ладонь рукой, давая понять, что их ничем не удивишь. — Мы с Зальманом были детьми, когда заканчивалась Вторая мировая. Мы видели, что люди могут сделать друг с другом. Мы видели тех, кто возвращался из концлагерей.
Миллер считал, что не имеет права выплескивать на них подробности своей работы, поэтому о многом умалчивал. Он улыбался Хэрриет, брал ее за руку, обнимал, а потом поднимался к себе в квартиру. Бывало, она кричала ему вдогонку, чтобы он нашел себе новую девушку, лучше прежней. Миллер слышал, как Зальман говорил жене, что это не ее дело, на что она возражала, что это как раз ее дело.
В тот вечер Миллер услышал, как Хэрриет зовет его из задней части магазина.
— Привет, — поздоровался он и улыбнулся.
— Я слышу тебя, — отозвалась она. — Я слышу, как ты смеешься надо мной.
— Я не смеюсь над тобой.
Хэрриет показалась в дверях. Ее волосы были собраны в пучок, схваченный сеткой, а руки покрыты мукой. Она была на несколько сантиметров ниже мужа. Под фартуком на ней был домашний халат, а через плечо переброшено полотенце. Она всегда выглядела одинаково — пожилой женщиной. Но, казалось, что она больше уже не старела.
— Вы только посмотрите на это безобразие! — возмущенно начала она. — Я уже два дня готовлю завтрак, а ты куда пропал?
— Мне приходилось рано уходить, извини.
— Твое «извини» меня не устраивает. Ты похож на человека, который питался одними гамбургерами и содовой водой. Ты ведь это ел, да?
Миллер пожал плечами.
— Заходи в кухню. Заходи и хоть раз в жизни поешь нормальной еды.
— Хэрриет, я не голоден. — Миллер обернулся и посмотрел на Зальмана. — Ну скажи ты ей!
Зальман поднял руки, давая понять, что бессилен помочь Миллеру в этом деле.
— Я ничего не скажу. Здесь я тебе не помощник, Роберт.
Он пожал плечами и отправился готовиться к следующему рабочему дню.
— Тогда хоть выпей кофе с медовиком.
— Один кусочек можно, только маленький, хорошо?
— Глупости какие!
Хэрриет взяла его под руку и повела в кухню.
— Значит, тебе дали серьезное дело, да? — спросила она, нарезая медовик и наливая кофе.
Миллер кивнул.
— Да, очень серьезное.
— Что же это за дело, что ты не можешь с утра даже поздороваться?
Миллер улыбнулся.
— Давай не будем сейчас об этом, Хэрриет. Я расскажу подробности, когда раскрою дело.
— А что с Мэри? С ней покончено?
— Думаю, да. Покончено.
Хэрриет покачала головой.
— Глупости. Молодые люди забыли, что такое настойчивость. Одна размолвка, и все кончено, да?
Миллер не ответил и посмотрел на Зальмана, но тот только покачал головой, давая понять, что не хочет влезать в разговор.
— Тогда ешь! — скомандовала Хэрриет. — Ешь, пока не свалился от истощения!
Миллер покорно взял кусочек медовика.
Мир и все его невзгоды подождут до утра. В понедельник, тринадцатого числа, он получит отчет о вскрытии, вернется в дом Шеридан, проверит и изучит каждую деталь, которую можно будет извлечь из предыдущих дел. Ожидание этого одновременно радовало и пугало Миллера. Он ощущал, что у него появилась цель. Он не вспоминал о бывшей подружке Мэри Макартур уже добрых шесть часов. О ней ему напомнила Хэрриет, а также ящики в коридоре возле ванной комнаты. В ящиках были некоторые ее вещи — те, что сохранились после нескольких месяцев, проведенных вместе. Возможно, эти ящики останутся ему на память.
Он пожелал Зальману и Хэрриет спокойной ночи, когда на часах было уже почти двенадцать. Он принял душ и загрузил кучу одежды в стиральную машину. Было уже далеко за полночь, когда Роберт Миллер лег в постель и закрыл глаза. Из приоткрытого окна доносились звуки ночного города.
Однако заснул он не сразу. Он лежал без сна и думал об одной вещи, которая тихо заговорит с ним, когда больше никто не сможет услышать.
Около двух часов ночи он погрузился в беспокойный сон.
* * *
Давным-давно, прежде чем я стал Джоном Роби, жил мой отец.
Большой Джо. Плотник Большой Джо.
Иногда он замирал и стоял так несколько минут. И я знал, что в эти моменты его лучше не тревожить. Я слышал, как мать разговаривала с ним, бормотала, пока со временем слова не становились все менее и менее понятными. Отец терпеливо слушал, а потом садился на краешек кровати с иглой и пузырьком и помогал ей справиться с болью. Он научился жить с этим.
— Морфий, — говорил он мне, — делается из маков. Ярко-красных маков. Кроваво-красных маков. Маковые поля тянутся до самого горизонта. Сначала готовят опиум, а из него получается морфий. Он помогает ей, понимаешь? Приглушает боль… ненадолго…
Слезы в его глазах.
Он отворачивается, когда я выхожу в коридор и останавливаюсь возле двери в их спальню.
Он всегда выглядит измученным. Это человек, который может истощить себя одними размышлениями. Куда бы он ни уходил, он всегда возвращался домой после наступления темноты. Я думаю, что однажды он заблудился. Искал дорогу домой, но так до сих пор и не нашел.
Так я познакомился с морфием, опиумом, героином.
Героин. От древнегреческого «heros». Означает «герой», «воин», «полубог», «получеловек».
Это слово означает очень многое в зависимости от того, с какой стороны вы смотрите.
Я? Я знаком с героином со всех возможных сторон.
Я знаю своего отца. Плотника Большого Джо. Я знаю, почему он сделал то, что сделал, и чего это всем нам стоило.
Я помню, как он, надев шляпу, стоял в коридоре.
— Пойдем, — позвал он. — Выйдем на улицу.
— Куда? — спросил я.
Я был невеселым мальчишкой шести или восьми лет от роду.
— Это сюрприз, — ответил он.
— Хоть намекни, — попросил я.
— Мы пойдем к шоссе, а потом дальше. — Он таинственно улыбнулся. — Туда и назад, просто посмотрим, насколько далеко…
— Ага, папа.
Большой Джо понял бы, что произошло. Почему произошло. Он понял бы причину всего.
Большой Джо понял бы и посмотрел на меня сверху вниз — на невеселого мальчишку шести или восьми лет от роду — и сказал бы что-то.
— Что бы они ни выдумали… Уверен, мне пришлось пережить намного худшее, и длилось это намного дольше.
Что-то вроде этого. Что-то, что показало бы, что он понял.

Мы Вконтакте