Книга Хорошие солдаты. читать онлайн

Хорошие солдаты.
Автор: Дэвид Финкель
Жанр: Боевики
Аннотация:




1
6 АПРЕЛЯ 2007 ГОДА


Многие из слушающих сегодня могут спросить: почему это усилие достигнет цели, если предыдущие операции по установлению порядка в Багдаде ее не достигли? Разница вот в чем…
Джордж У. Буш, 10 января 2007 года, речь о начале «большой волны»

Его солдаты еще не называли командира за глаза Лост Коз — «Гиблое дело», обыгрывая его фамилию. Все только начиналось. Те из них, кого ждало ранение, были пока абсолютно здоровы, те, кого ждала смерть, были абсолютно живы. Солдат, который был его любимцем, которого часто называли его более молодой копией, еще не написал о войне в письме другу: «Все, хватит с меня дерьма этого, нахлебался». Другой его солдат, один из лучших, еще не написал в дневнике, который прятал: «Я потерял последнюю надежду. Чувствую, конец мой близок, совсем-совсем близок». Третий еще не озлился до того, чтобы застрелить собаку, которая утоляла жажду, лакая растекшуюся лужей человеческую кровь. Четвертый, который в конце всех событий стал в батальоне первым по боевым наградам, еще не начал видеть сны о людях, которых убил, и думать, не взыщет ли с него Бог за смерть тех двоих, что лезли по приставной лестнице. Пятому еще не начало всякий раз, стоило только закрыть глаза, представляться, как он убил человека выстрелом в голову и как потом появилась маленькая девочка, которая все видела. И сам он, если уж говорить о снах, тоже не начал еще их видеть, по крайней мере таких, что будут долго ему помниться: жена и друзья стоят на кладбище вокруг ямы, в которую он внезапно падает; или все вокруг взрывается, сплошные взрывы, он хочет обороняться, но нет ни оружия, ни боеприпасов, только ведро стреляных пуль. Эти сны не заставят себя долго ждать, но в начале апреля 2007 года Ральф Козларич, подполковник армии США, чей батальон в составе примерно восьмисот человек был отправлен в Багдад как часть «большой волны» Джорджа У. Буша, пока еще находил причины каждый день говорить: «Все идет хорошо».
Он просыпался на востоке Багдада, вдыхал его горький воздух, пахнувший гарью, и произносил эту фразу. «Все идет хорошо». Оглядывал предметы, составлявшие теперь основу его жизни, — камуфляж, автомат, бронежилет, противогаз на случай химической атаки, атропиновый инжектор на случай нервно-паралитического газа, экземпляр «Года с Библией» у койки, которую он, испытывая потребность в порядке, первым делом утром аккуратно заправлял, висящие на стенах фотографии жены и детей, у которых в Канзасе в доме под сенью американских ильмов осталась в видеомагнитофоне записанная вечером перед отбытием кассета, где он говорил детям: «Полный порядок. Все нормально. Пора варить лапшу. Я вас люблю. Всем вставать. Хоп-хоп», — оглядывал и произносил ее. «Все идет хорошо». Выходил и мгновенно с ног до головы покрывался пылью, если только не проехала цистерна, разбрызгивающая сточную воду, чтобы прибить эту пыль, — в этом случае он шел по пропитанной стоками пасте, шел и произносил ее. Проходил мимо взрывозащитных стен, мешков с песком, бункеров, мимо медпункта, где лечили раненых из других батальонов, мимо морга, где лежали тела погибших, и произносил ее. Он произносил ее, читая утреннюю электронную почту в своем маленьком кабинете, где стены были в трещинах от многочисленных взрывов. Жена писала: «Я так тебя люблю! Мечтаю, чтобы мы лежали с тобой обнаженные, обнявшись… тела переплетены, может быть, немного потные :-)». Мать писала из сельской местности в штате Вашингтон после хирургической операции: «Должна сказать, что ни разу за последние месяцы мне так хорошо не спалось. Все нормально, все в лучшем виде. Домой меня привезла Роузи: у нас в то утро забивали коров, и твоему папе надо было находиться на месте, следить, чтобы всё сделали правильно». От отца: «С тех пор как мы последний раз виделись, я много ночей лежал и не мог заснуть, и мне часто хотелось быть рядом с тобой и хоть в чем-нибудь помогать». Он произносил ее по пути в дом молитвы к католической мессе, которую служил на базе новый священник, прилетавший на вертолете, потому что его предшественник подорвался в «хамви».[1] Он произносил ее в столовой, где за ужином всегда брал две порции молока. Он произносил ее, когда ехал в «хамви» по улицам восточного Багдада, где после начала «большой волны» участились взрывы мин на дорогах, убивавшие солдат, лишавшие их рук, лишавшие их ног, причинявшие им контузии, разрывавшие их барабанные перепонки, — взрывы, после которых одни солдаты приходили в ярость, других рвало, третьи вдруг принимались плакать. Не его солдаты, однако. Другие. Из других батальонов. «Все идет хорошо», — говорил он после возвращения на базу. Эта его фраза казалась разновидностью нервного тика — или молитвой своего рода. Или, может быть, это просто было выражение оптимизма — ведь он действительно был оптимистом, хоть и находился в гуще войны, которая в апреле 2007 года, по мнению американской общественности, американских СМИ и даже части американских военных, была, по сути, кончена — оставались только пессимизм, молитвы да нервные тики.
Но он так не считал. «Разница вот в чем», — сказал Джордж У. Буш, объявляя о «большой волне», и Ральф Козларич подумал: «Разницей станем мы. Мой батальон. Мои солдаты». Я. И с тех пор он каждый день повторял эту фразу — «Все идет хорошо», — за которой могла последовать другая, которую он тоже часто произносил, всякий раз без тени иронии и с полной убежденностью: «Мы побеждаем». Вторая из его любимых фраз. Но сейчас, в час ночи 6 апреля 2007 года, когда кто-то разбудил его стуком в дверь, он произнес нечто совершенно иное.
— Какого хрена? — спросил он, продирая глаза.

Вообще-то он со своим батальоном даже и не должен был, по первоначальным планам, здесь находиться, и при желании можно было смотреть на произошедшее под этим углом зрения — на то, из-за чего Козларич, продрав глаза, оделся и отправился в недолгий путь из своего трейлера в командный пункт батальона. Мартовские дожди, превратившие землю в слякоть, к счастью, кончились. Грязь высохла. Дорога была пыльная. Воздух — прохладный. До места происшествия была всего какая-нибудь миля, но Козларич не видел и не слышал ничего, кроме его собственных мыслей.
Двумя месяцами раньше, перед отъездом в Ирак, сидя у себя на кухне в Форт-Райли, штат Канзас, за ужином (ветчина, дважды запеченный картофель, молоко, десерт из печеных яблок), он сказал:
— Мы — Америка. В смысле, у нас имеются все ресурсы. У нас разумное, мыслящее население. Если мы твердо решим, как во Вторую мировую, если мы вместе скажем: «Да, мы приложим к этому силы, это наша главная задача, и мы намерены победить, мы сделаем все, что потребуется для победы» — тогда победим. Наш народ способен сделать все, что захочет. Вопрос один: есть ли у Америки к этому воля?
Сейчас, в начале второго ночи, когда он входил в командный пункт, война шла уже 1478-й день, число погибших американских военных перевалило за 3 тысячи, количество раненых приближалось к 25 тысячам, первоначальный оптимизм американцев давно улетучился, и неверные расчеты и искажения истины, которые предшествовали войне, были в подробностях выставлены на всеобщее обозрение, как и стратегические ошибки, повлиявшие на ее ход после того, как она началась. Четверо раненых, сказали ему. Один легко. Трое серьезно. И один погибший.
— Если смотреть статистически, вероятность того, что у меня будут потери, очень большая. И я не очень хорошо представляю, как я буду на это реагировать, — признался он в Форт-Райли. За девятнадцать лет офицерской службы он не потерял ни одного солдата из тех, что были под его прямым командованием.
Сейчас ему доложили, что погиб рядовой первого класса Джей Каджимат, возраст — двадцать лет и два месяца. Смерть наступила либо сразу в момент взрыва, либо чуть позже из-за последовавшего пожара.
— Думаю, что это меня изменит, — предположил Козларич в Форт-Райли, и, когда его не было рядом, его друг сказал кому-то, как именно это должно его изменить:
— Вы увидите, как хороший человек разваливается у вас на глазах.
Сейчас ему доложили, что персоналу морга было приказано приготовиться к приему останков, а персоналу, отвечающему за санобработку транспортных средств, приготовиться к дезинфекции вездехода.
— В общем, суть такова: если мы проиграем эту войну, считайте, что Ральф Козларич проиграл войну, — сказал Козларич в Форт-Райли.
Теперь, узнавая подробности, он старался подходить к делу аналитически и не давать воли эмоциям. Не о том думать, что Каджимат был одним из первых, кого он получил, формируя батальон, а мысленно просеивать звуки, которые слышал, засыпая. В 12.35 вдалеке бахнуло. Негромко, глухо. Должно быть, то самое.

Их намеревались послать в Афганистан. Про крайней мере, первый слушок был такой. Потом — что в Ирак. Потом — вообще никуда. Они могли остаться в Форт-Райли и просидеть там всю войну. Понадобились неожиданные повороты судьбы, чтобы батальон, который вознамерился выиграть войну, получил такую возможность.
В 2003 году, когда война началась, батальона даже не было в природе: он существовал только в каком-то проекте, возникшем в ходе бесконечной внутриармейской реорганизации. В 2005 году, когда батальон появился, у него даже не было названия. Боевая единица — так он фигурировал. Новенький батальон внутри новенькой бригады, снаряжение — только то, что было у самого Козларича, личный состав — только он один.
И особенно невыгодным для Козларича было место, где батальон должен был базироваться: Форт-Райли, справедливо или нет, считали одним из малоприятных закоулков армии. Козларич, которому вскоре должно было исполниться сорок, окончил Уэст-Пойнт.[2] Он стал рейнджером,[3] и этот опыт, видимо, имел определяющее значение для его армейской жизни. Он участвовал в операции «Буря в пустыне» в 1991 году. Он был в Афганистане на начальной стадии операции «Несокрушимая свобода». Он дважды побывал на боевых заданиях в Ираке, восемьдесят один раз прыгал с парашютом, приземляясь в горах или лесу, неделями жил в дикой местности. Но Форт-Райли казался ему самым глухим местом из всех, где он был. С самого начала он чувствовал себя там чужаком, и это ощущение только усилилось в дни перед «большой волной», когда в Форт-Райли стекались репортеры поговорить с военными и их никогда не направляли к нему. Даже если им нужны были офицеры, его фамилия не упоминалась. Даже если им нужны были именно командиры батальонов, его фамилия не упоминалась. Даже если им нужны были командиры пехотных батальонов, которых там имелось всего два, — то же самое.
Ему было свойственно нечто такое, чего армия, даже повышая его в звании, не хотела принимать. Это не был гладкий, штампованный офицер без сучка и задоринки. Что-то в нем было от черной кости, низовое, мгновенно к нему располагающее, и его окружало какое-то силовое поле, которое он порой излучал мощно, волнами. И если армия чего-то в нем не принимала, то было и в армии то, чего не принимал он, — твердо заявляя, к примеру, что категорически не желает должности в Пентагоне, поскольку такие должности часто достаются подхалимам, а не настоящим солдатам, а он солдат до мозга костей. Эту его установку иные из друзей считали благородной, другие глупой — оба этих качества вошли в состав его сложной души. Он добр — и эгоистичен. Человечен — и поглощен собой. Росший сначала в Монтане, потом на севере тихоокеанского побережья, он сперва был худым мальчонкой с торчащими ушами, но со временем методично превратил себя в мужчину, который делал больше всех отжиманий и быстрее всех бегал милю, в мужчину, для которого каждый день жизни был волевым актом. Он горд своим брюшным прессом и своей безукоризненной способностью запоминать имена, даты, одобрительные и пренебрежительные отзывы. У него четкий и изящный почерк, почти каллиграфический. Он каждое воскресенье посещает мессу, молится перед едой и крестится всякий раз, когда садится в вертолет. Он любит начать со слов: «Дайте-ка я вам скажу кое-что» — и затем сказать тебе кое-что. Он может быть искренним, чем привлекает к себе людей, и резко-прямолинейным, чем порой их отталкивает. Однажды, когда журналист спросил его о проведенном им расследовании смерти Пата Тиллмана, профессионального футболиста, ставшего рейнджером в полку Козларича и погибшего в Афганистане от «дружественного огня», он предположил, что родным Тиллмана, наверное, потому так трудно примириться с его гибелью, что им не помогает в этом религия: «Когда ты скончался, ты вроде как переходишь в лучшую жизнь, так или нет? Ну а если ты атеист и ни во что не веришь, вот ты умер, и куда тебе податься? Некуда. Ты пища для червяков», — сказал он. Да, резкий человек, прямолинейный. И не слишком тактичный, пожалуй. Порой грубый. «Гребаная жара» — таков был его излюбленный отзыв о погоде.
Но самое важное то, что он по своей глубинной сути был лидером. Когда вокруг него были люди, они хотели знать, что он думает, и, если он что-то им приказывал, они, пусть даже это было для них опасно, делали это не из боязни нарушить дисциплину, а потому, что не хотели его подводить. «Спросите кого угодно, — сказал майор Брент Каммингз, его заместитель. — Это такая динамичная личность, что люди охотно идут за ним». Или, по словам другого его подчиненного, «он такой, что за ним даже в ад полезешь. Из настоящих вожаков». Это увидела даже большая, раздутая, пронизанная политиканством армейская система, и в 2005 году Козларича назначили командиром батальона, а в 2006 году он узнал, что его подразделению присвоен номер 2-16, некогда принадлежавший другому батальону. Полностью: второй батальон шестнадцатого пехотного полка четвертой пехотной бригадной боевой группы в составе первой пехотной дивизии.
— Ни хрена себе! Прозвище знаешь какое? — сказал Брент Каммингз, услышав эту новость от Козларича. — «Рейнджеры».
Козларич засмеялся и сделал вид, что курит победную сигару.
— Судьба, — сказал он.
Он и правда так считал. Он верил в судьбу, в Бога, в предназначение, в Иисуса Христа и в то, что на все есть свои причины, хотя порой смысл происходящего не открывался ему с ходу. Взять, например, последние недели 2006 года, когда ему наконец сообщили задание: батальон должен отправиться в Западный Ирак обеспечивать безопасность снабжения. Он был ошарашен. Ему, пехотному офицеру во главе пехотного батальона, поручалось во время главной войны его жизни двенадцать унылых месяцев сопровождать колонны грузовиков с топливом и продовольствием среди унылого плоского безлюдья Западного Ирака? В чем, недоумевал Козларич, может быть смысл такого поворота судьбы? В том, чтобы он знал свое место? Чтобы почувствовал себя неудачником? Ибо именно так он чувствовал себя 10 января 2007 года, когда с сознанием долга включил телевизор, чтобы послушать Джорджа У. Буша, который, переживая углубляющийся спад популярности, объявил в этот день о новой стратегии в Ираке.
Неудачник слушал неудачника: 10 января трудно было охарактеризовать Буша иначе. Рейтинг поддержки составлял 33 процента — самая пока что низкая цифра за весь период его правления, и, когда он в тот вечер начал говорить, по крайней мере те 67 процентов, что не одобряли его деятельность, вероятно, услышали в его голосе не столько решимость, сколько отчаяние, ибо практически по любым меркам военная кампания, которую он вел, была на грани провала. Стратегия установления прочного мира провалилась. Стратегия разгрома терроризма провалилась. Стратегия распространения демократии на Ближнем и Среднем Востоке провалилась. Стратегия демократизации хотя бы самого Ирака провалилась. В большинстве своем американцы, которые, согласно опросам, устали от войны и хотели вернуть войска домой, переживали текущий момент как трагедию и впереди видели только утраты.
То, о чем объявил тогда Буш, звучало как вызов, если не как прямая глупость. Вместо уменьшения численности войск в Ираке он решил ее увеличить — в конечном итоге прибавка составила 30 тысяч. «Подавляющее большинство — пять бригад — будут размещены в Багдаде, — сказал он и продолжил: — Перед нашими войсками будет поставлена четкая задача: помогать иракцам зачищать городские районы и поддерживать в них безопасность, содействовать им в защите местного населения и способствовать тому, чтобы иракские силы, которые останутся после нашего ухода, могли обеспечивать в Багдаде необходимую ему безопасность».
Такова была суть новой стратегии. Это была стратегия борьбы с повстанческими движениями, которую Белый дом вначале назвал «новый путь вперед», но которая вскоре стала известна как «большая волна».
Итак, «большая волна». С точки зрения большинства американцев, эта волна должна была бросить посылаемые подкрепления в пекло войны на ее трагической стадии, но, когда Буш кончил говорить, когда начали циркулировать слухи о том, что это за пять бригад, когда их номера стали звучать публично, когда было официально объявлено, что одна из бригад отправится из Форт-Райли, штат Канзас, Козларич увидел происходящее в другом свете.
Командир батальона в гуще войны: вот кем ему суждено быть. Стратегические неудачи, смена общественных настроений, политические веяния — все это, сказавшись в самый подходящий момент, привело к тому, что он и его солдаты не будут охранять грузовики с продовольствием. Они отправятся в Багдад. Увидев наконец смысл, Козларич закрыл глаза и возблагодарил Бога.

Три недели спустя, когда до отбытия оставались считаные дни, когда его правая ладонь побаливала от бесчисленных рукопожатий с людьми, которые не спешили ее отпускать и так смотрели ему в глаза, словно пытались навеки запечатлеть в памяти облик Ральфа Козларича, он сидел дома за столом и заполнял анкету под названием «Памятка семье на случай особых обстоятельств».
Я хотел бы, чтобы меня похоронили / кремировали.
«Похоронили», — написал он.
Местоположение кладбища:
«Уэст-Пойнт», — написал он.
Личные вещи, которые надлежит похоронить со мной:
«Обручальное кольцо», — написал он.
Вошла его жена Стефани, которая до того была в другой части дома с их тремя детьми. Они познакомились двадцать лет назад, когда оба учились в Уэст-Пойнте, и он сразу почувствовал, что рослая, спортивная, высоко держащая голову женщина, которая вдруг перед ним возникла, не из тех, кто легко дает себя завоевать. На нее стоило обратить внимание, он это понял. Себя он тоже ставил весьма высоко, и первое, что он ей сказал, было произнесено в высшей степени уверенно: «Можете называть меня Де Коз». Де Коз — The Cause, «Правое дело» — нравилось ему намного больше, чем Ральф, и намного больше, чем его фамилия, которую не все произносили верно: Козларич. Теперь, спустя двадцать лет, за которые Стефани ни разу не назвала его Де Коз, она прочла, что он написал, и спросила:
— И это все, что с тобой хоронить?
— Да, — ответил он, не отрываясь от своего занятия.
Тип надгробия:
«Военный», — написал он.
Отрывок из Писания, который надлежит прочесть:
«Псалом 23», — написал он.
Музыка, которую надлежит исполнить:
«Что-нибудь бодрое», — написал он.
— Ральф, бодрое, ты уверен? — спросила Стефани.
Тем временем в других частях Форт-Райли другие солдаты и офицеры тоже готовились. Дописывали завещания. Составляли доверенности. Проходили последние медицинские обследования. Слух. Частота сердечных сокращений. Кровяное давление. Группа крови. Посещали медицинские инструктажи, где им говорили: «Мойте руки. Пейте бутилированную воду. Носите хлопчатобумажное белье. Берегитесь крыс». Надевали бронежилеты, проходили в них осмотр на ветру при нулевой температуре: ремешки, говорили им, затянуты слишком слабо, в результате керамические пластины для защиты от снайперских пуль с высокой пробивной способностью на дюйм смещены, к тому же эластичные бинты и жгуты находятся не там, где надо, — словом, ты, считай, уже труп. Им объясняли, как бороться со стрессом и мыслями о самоубийстве; армейский священник втолковывал им: «Это важно. Если вы не готовы умереть, то должны к этому прийти. Если вы не готовы к гибели, то должны стать готовыми. Если вы не готовы видеть, как гибнут товарищи, то должны стать готовыми».
Были ли они готовы? Кто мог это знать? В большинстве своем они впервые отправлялись нести службу в боевых условиях, для многих это был первый в жизни выезд за границу. Средний возраст батальона — девятнадцать лет. Мог ли девятнадцатилетний парень быть готовым? Например, девятнадцатилетний солдат Данкан Крукстон? Он собирал вещи в своей маленькой квартирке, с ним были мать, отец и юная девятнадцатилетняя жена, и вдруг зазвонил телефон. «Похоронить», — ответил он. «Боевой гимн республики», — сказал он. Через десять минут он положил трубку. «Только что спланировал свои похороны», — беспечно бросил он недоумевающим родителям и молодой жене, но был ли Данкан Крукстон готов?
А самый младший солдат батальона, которому было только семнадцать? «Так точно», — отвечал он всякий раз, когда его спрашивали, готов ли он, но раньше, когда слухи об отправке только начали ходить, он отвел в сторонку своего взводного сержанта — старшего сержанта Фрэнка Гитца — и спросил, как ему быть, если он убьет кого-нибудь. «Засунь это в темный угол и не вытаскивай, пока ты там», — ответил Гитц.
Был ли готов этот семнадцатилетний?
И был ли, если уж на то пошло, готов Гитц, который побывал в Ираке дважды, был по возрасту одним из старших в батальоне и знал про «темные углы» больше, чем кто-либо другой?
Был ли готов Джей Каджимат, о котором его мать десять недель спустя скажет репортеру местной газеты, что он был «сердечным мальчиком»?
Без разницы. Так или иначе, они отправлялись.
Паковали боеприпасы, фотоснимки, комплекты первой помощи, сладости. Отпущенные в город погулять последний разок, иные здорово напились, несколько человек сходили в самоволку к подружкам, и как минимум один женился. За пять дней до отбытия Козларич держал в руках список солдат, которые не смогут поехать. Семеро нуждались в той или иной врачебной помощи. Двое скоро должны были стать отцами. У одного маленький ребенок был в интенсивной терапии. Двое сидели в тюрьме. Девять человек по разным причинам были, как выразился Козларич, «в психологическом плане не способны делать то, что необходимо». Но большинству очень даже хотелось делать то, что необходимо, солдаты говорили об этом уверенно и не скрывали нетерпения. «Это решающий момент всей драки, — сказал один солдат, притопывая ногой, покачивая головой, чуть ли не вибрируя. — Шанс ее выиграть».
Четыре дня до отъезда:
Козларич собрал батальон на плацу за штабом, чтобы объяснить, где в Багдаде они будут базироваться. Выпал снег, было холодно, солнце садилось; он сказал, что скоро они окажутся поблизости от Садр-Сити — печально известного багдадского трущобного района, рассадника боевиков. Окружавшие его солдаты придвинулись ближе, чтобы лучше слышать, и, когда он, повысив голос, произнес слова «миленький такой дерьмовый поганый райончик», они отразились эхом от льда и окружающих зданий, еще больше усиливая ощущение холода.
— Это не игра, ребята, — сказал он. — Вы много чего насмотритесь за этот год. Увидите жуткие вещи. Увидите то, что будет вам непонятно… Пришло время взять в Ираке свое, и мы свое возьмем, но сделаем это дисциплинированно, как делаем всё и всегда… Я на все сто уверен в ваших возможностях, на все сто… И наконец вот что: этот уик-энд у вас последний, всем это ясно? Поэтому звоните родителям, любите своих близких, сосредоточьтесь на них на этот уик-энд. Самое позднее с вечера вторника, когда вы сядете в самолет и он поднимется в воздух, вы будете сосредоточены на одном — на победе в войне, которую ведет наша страна.
Пауза — она продлилась ровно столько, чтобы слово «страна» перестало раскатываться эхом; затем — одобрительные крики солдат, долгие, громкие, во весь голос, после чего все двинулись в помещение, наполняя его зимним запахом парней, пришедших со снежного воздуха.
Один день до отъезда:
В доме Козларича дети бегали с купленными в последний уик-энд мягкими игрушками. Каждое из животных было снабжено запоминающим устройством, и отец записал там короткие сообщения, чтобы дети весь год, играя, слушали его голос: «Привет, Джейкоб. Я люблю тебя». «Привет, Гаррет. Я очень-очень тебя люблю». «Я люблю тебя, Аллигатор». Уменьшительное имя Алли принадлежало семилетней Александре Тейлор Козларич, которую назвали так потому, что инициалы АТК ассоциировались у отца со словом «атака». Старшая из троих, она была, кроме того, наиболее чутка к происходящему. «Я не хочу, чтобы ты уезжал», — сказала она в какой-то момент, а когда отец пообещал ей: «Со мной ничего не случится, а если даже и случится, с тобой так и так все будет в порядке, потому что я так и так буду за тобой приглядывать», она сказала ему на это: «Тогда я убью себя, чтобы мы были вместе». Она забралась к нему на колени, а между тем пятилетний Джейкоб и трехлетний Гаррет, еще не доросшие до таких переживаний, продолжали бегать по дому и колошматить друг друга своими мягкими игрушками. Что касается Стефани — у нее внутри шла своя война, война с картинками, которые лезли в голову. «Серость. Унылость. Жить там очень тяжело» — вот как ей виделось место, куда должен был отправиться муж. Она отслужила свое в армии после окончания Уэст-Пойнта и знала, как ограждать себя от излишней сентиментальности, но в голове возникла новая картинка: свежий труп солдата. Между тем Козларич, глядя на семью и немножко поддаваясь пресловутой сентиментальности, говорил:
— Это, я вам скажу, очень сложная война. Конечный итог, я считаю, конечный итог в Ираке должен быть таким: чтобы иракские дети могли идти на футбольное поле и играть там в мяч без опаски. Чтобы родители спокойно, ничего не боясь, отпускали детишек играть. Как у нас в Америке. Чтобы можно было выйти из дома, делать, что тебе хочется, и не бояться, что тебя похитят, что к тебе пристанут и всякое такое. Так, по-моему, во всем мире должно быть. Возможно это или нет?
День отъезда:
Солдаты должны были явиться на батальонную парковочную площадку не позже часу дня, и в 12.42 уже начались первые объятия с родными. Руки были все так же крепко переплетены и в 12.43, а в 12.45 кое-где уже плакали, в том числе в одной из машин: там, прислонясь к двери и закрыв руками лицо, неподвижно сидела женщина, солдат тем временем курил снаружи, опираясь на багажник. И так продолжалось долго.
Солдаты курили. Поправляли бронежилеты. Забирали со склада оружие. Ждали с женами, подругами, детьми, родителями, дедушками, бабушками и то и дело поглядывали на часы. Один солдат все никак не мог перестать целовать девушку, которая стояла на цыпочках; Гитц между тем приказал своему взводу потихоньку закругляться с прощаниями; другой солдат между тем клал в родительскую машину вещи, которые не брал с собой, в том числе ковбойские сапоги, у которых верх был выкрашен в красивый голубой цвет. Дело уже шло к вечеру, когда появился Козларич со Стефани и детьми. «Дрянь денек, ничего не скажешь», — промолвил он, и, когда Алли начала плакать, это никому настроение не улучшило. Он попрощался с родными у себя в кабинете. Сажая их в машину, еще раз с ними попрощался. Но они не стали уезжать сразу, просто сидели в машине, и тогда он опять с ними попрощался и вернулся в свой кабинет. Последние часы перед отъездом.
Фотоснимки семьи — упакованы. Запасной медицинский жгут — упакован. Запасной эластичный бинт — упакован. Он выглянул в окно. Жена с детьми уехала. Он погасил свет, закрыл дверь, вышел наружу и отправился со своими солдатами в ближний спортзал дожидаться автобусов, которые должны были доставить их на аэродром.
Стемнело.
Вот и автобусы.
Солдаты встали и двинулись на выход, и Козларич, когда они по одному проходили мимо, хлопал их по спине.
— Готов? — спрашивал он.
— Так точно.
— Все нормально?
— Так точно.
— Готов стать героем?
— Так точно.
Один за другим они выходили к автобусам, пока наконец в зале не остался только один солдат, с которым Козларич мог перекинуться словом. «Готовы мы воевать?» — спросил он себя. И тоже вышел.

С автобуса на самолет. С самолета на другой самолет. Потом еще один самолет, потом вертолеты, и вот наконец они прибыли туда, где им предстояло провести год, — не в «зеленую зону» с ее мощеными улицами, дипломатами и дворцами, и не на ту или другую из больших военных баз, куда, бывало, заглядывали конгрессмены подивиться на Тасо Bell[4] и быстренько упорхнуть. Компактная «передовая оперативная база» (ПОБ) Рустамия, куда их доставили, была вне досягаемости конгресса и Тасо Bell; о том, где она находится, некоторые из них получили представление еще в Соединенных Штатах, глядя на карту. Вот Ирак. Вот Багдад. Вот река Дияла, по которой проходит восточная граница Багдада. А вот здесь, поблизости от неровной речной петли, которая всегда готовым поржать девятнадцатилетним парням напомнила очертаниями собачью задницу, им и предстояло жить.
Когда они оказались на месте, втиснутые в полуторатысячную гущу солдат из других батальонов, сравнения могли быть только с чем-то еще худшим. Все в Рустамии было цвета грязи, и все воняло. Восточный ветер нес с собой запах свежего дерьма, западный — гарь от сжигаемого мусора. Ни с севера, ни с юга ветер в Рустамии не дул никогда.
Они испытали это на себе сразу, едва приземлились. Воздух был такой, что перехватывало горло. Они мигом покрылись грязью и пылью. Поскольку они прибыли глубокой ночью, не видно было почти ничего, но вскоре после рассвета несколько солдат залезли на сторожевую вышку, украдкой выглянули за камуфляжный брезент, и их поразил обширный ландшафт из мусорных куч, многие из которых горели. Перед отправкой им говорили, помимо прочего, о том, что самую большую опасность для них в этой части Багдада будут представлять самодельные взрывные устройства (СВУ) около дорог. Им говорили еще, что СВУ часто прячут в кучах мусора. Тогда это не слишком их обеспокоило, но теперь, когда они смотрели со сторожевой вышки на акры мусора, который ветер гонял по пустырям, на пепел, на столбы дыма, — обеспокоило, и еще как.
— Фиг найдешь СВУ во всем этом дерьме, — сказал солдат по имени Джей Марч. Он рвался в бой, ему было двадцать лет — в общем, типичный солдат своего батальона. Он сказал это тихо, и в голосе слышна была нервозность.
Спустя несколько дней, за которые нервозность усилилась, весь батальон получил приказ собраться перед рассветом для первой операции — обхода на протяжении дня всей своей зоны ответственности (ЗО), тех шестнадцати квадратных миль, что батальон должен был взять под свой контроль. Идея принадлежала Козларичу. Он хотел наглядно показать восточному Багдаду, что батальон 2-16 прибыл, и, кроме того, вывести солдат с ПОБ в их зону ответственности и наглядно показать парням, что бояться там нечего. «Всем сразу целку сломать» — так он выразился.
Операция «Господство рейнджеров» — такое название он дал этому походу. Но солдаты между собой называли его «Похоронный марш Козларича».
«Привет, Два-шестнадцать, — написал на стене уборной солдат другого батальона, расквартированного на той же ПОБ. — Желаю вернуться завтра живыми из похода мудаков».
В бронежилетах, полностью экипированные, они построились в 5.00 утра у главных ворот ПОБ. Кое-где между ними были вкраплены «хамви» на случай, если кого-нибудь придется эвакуировать, но весь смысл операции заключался в том, чтобы идти пешим ходом, чтобы вблизи посмотреть на некоторые из наиболее враждебно настроенных багдадских районов и показать там себя, и поэтому солдаты постарались, чтобы керамические пластины в бронежилетах были идеально на месте. На них были каски из кевлара, пуленепробиваемые очки и термостойкие перчатки. Они надели наколенники и налокотники на случай, если придется залечь под огнем. У каждого солдата в одном кармане штанов лежал медицинский жгут, в другом эластичные бинты, к бронежилетам были прикреплены подсумки с ручными гранатами и запасом патронов — 240 штук. У всех были автоматы М-4, у некоторых — ручные пулеметы, у некоторых — девятимиллиметровые пистолеты, у некоторых — защитные амулеты. Покидая ПОБ, чтобы произвести должное первое впечатление на 350 тысяч человек, которые, конечно, только и ждали случая взорвать мудаков к чертовой матери, каждый нес на себе минимум шестьдесят фунтов оружия и средств защиты.
Иных солдат, когда они выходили за ворота, заметно трясло. Но мало-помалу, проходя мимо людей, которые смотрели на них молча и сдержанно, парни начинали успокаиваться, и через десять часов, когда они вернулись на ПОБ, они, как и рассчитывал Козларич, если не были избавлены от страха полностью, то по крайней мере чувствовали себя увереннее. Один взвод обнаружил торчавший из земли неразорвавшийся минометный снаряд с иранской маркировкой на стабилизаторах. Вероятно, урок своего рода: тема — с кем придется воевать.
К другому взводу стала приближаться исступленная женщина, у которой в руках было что-то завернутое в одеяло, и, когда она не остановилась по окрику, солдаты имели право решить, что она террористка-смертница, и действовать соответственно. Но, позволив ей подойти совсем близко, они увидели, что она держит сильно обожженного маленького мальчика с открытыми глазами и покрытой волдырями кожей, и, когда они, опустившись на колени, перевязывали его чистыми бинтами, мать, которую они могли застрелить, благодарила их со слезами.
Тоже урок — выдержки.
А еще один взвод получил урок на тему: глупость и везение. Один солдат сказал, что толстый кусок пенопласта на обочине дороги выглядит подозрительно, другой подошел и пошевелил кусок ногой, третий поднял его, посмотрел и увидел дырку, а в ней — провода. Вечером на базе, испытывая изумление и облегчение, понимая теперь, что это было СВУ, нашпигованное гайками и болтами, они все еще не могли поверить своему счастью.
Да, бомба не взорвалась, и эта удача, казалось, задала тон первым неделям их пребывания в Ираке.
Они находили склады оружия до того, как оружие могло быть использовано против них. В них стреляли, но не попадали. Выучка и дисциплина — вот в чем секрет, говорил Козларич. В других батальонах были подрывы на СВУ, но только не у них, и Козларич продолжал говорить свое «все идет хорошо», имея на то основания: все шло хорошо, и хорошими солдатами — вот кем стали его ребята к началу апреля.
На ПОБ только они ходили по территории в перчатках, всегда готовые к неожиданностям, и, когда их колонна выезжала с базы — например, та, что отправилась сегодня, 6 апреля, в десять минут первого ночи, — она всякий раз двигалась не быстрее пятнадцати миль в час: чем тише едешь, тем легче вовремя обнаружить СВУ. Солдаты других батальонов, которые пробыли на месте дольше, превышали скорость — но только не они. Они ползли по улицам, защищенные самыми лучшими бронежилетами, используя самые лучшие средства защиты глаз, ушей, горла, паха, коленей, локтей и кистей рук, ползли в самых лучших «хамви», что когда-либо были сконструированы для армии, с броней такой толщины, что каждая дверь весила более четырехсот фунтов.
Медленно, осмотрительно они въехали в район под названием Муаламин. Миновали темные жилые дома. Миновали смутный силуэт мечети. Двигались с погашенными фарами, надев очки ночного видения, — и в 12.35 ночи их ослепило внезапной вспышкой.
Взрыв. Прошило бронированные двери. Прошило бронежилеты. Прошило хороших солдат. Направление и момент оказались выбраны идеально, и теперь один из хороших солдат горел.

Это был Каджимат, в феврале рвавшийся в Ирак, в марте уже насмотревшийся достаточно, чтобы написать в Интернете: «Мне нужно время это обдумать», а в апреле сидевший за рулем третьего «хамви» в колонне из шести — «хамви», на котором некто, прятавшийся в темноте и державший палец на кнопке, остановил свой выбор.
От кнопки шла проволока к чему-то темному на обочине дороги. Само СВУ этот человек почти наверняка не видел, но он заранее нарочно расположил его на одной линии с высоким, покосившимся, сломанным и в иных отношениях бесполезным фонарем на другой стороне, который он мог использовать как мушку прицела. Когда мимо фонаря проезжал первый «хамви», он по известной тол