Книга Девушки из Шанхая. читать онлайн

Девушки из Шанхая.
Автор: Лиза Си
Жанр: Современная проза, Любовные романы
Аннотация:




Красотки

— С такими красными щеками наша дочь совсем как сельская девка с Юга, — возмущается отец, словно не замечая стоящего перед ним супа. — Можно с этим что-нибудь сделать?
Мама смотрит на папу, но что тут скажешь? Лицо у меня вполне приятное — кто-то даже сказал бы «хорошенькое личико», — но отнюдь не светоносное, как жемчужина, а ведь Жемчужина, Перл, — это мое имя. Я легко краснею. Вдобавок щеки у меня мгновенно загорают. Когда мне исполнилось пять, мама стала регулярно мазать мне лицо и руки жемчужным кремом и подмешивать земляной жемчуг[1] в мой утренний джук (рисовую кашу) — в надежде, что белизна пропитает мою кожу. Тщетно. Сейчас мои щеки пылают, а отец терпеть этого не может. Я вжимаюсь в стул. В присутствии отца я всегда сутулюсь, а когда он переводит взгляд с сестры на меня, горблюсь еще сильнее. Я выше отца, и это выводит его из себя. Мы живем в Шанхае, а здесь все, что выше, чем у соседа, — будь то автомобиль, стена или дом, — недвусмысленно дает понять, что владелец — значительная личность. Я же — личность незначительная.
— Считает себя умной, — продолжает папа. Костюм у него по западной моде и хорошо скроен, в волосах лишь изредка поблескивает седина. Последнее время он вообще не в себе, но сегодня его настроение мрачнее обычного. Может быть, его любимая лошадь проиграла забег или кости легли на игорный стол не той стороной. — Но уж чем-чем, а умом она не блещет.
Это еще один предмет постоянных отцовских придирок. Идею он взял у Конфуция, написавшего, что образованная женщина — никчемная женщина. Меня называют начитанной — даже в 1937 году это не комплимент. Но какой бы начитанной я ни была, мне не защититься от папиных обвинений.
Большинство семей едят за круглым столом, и там все сидят рядом, вместе, их не разделяют углы. У нас квадратный стол тикового дерева, и мы всегда сидим на одних и тех же местах: на одной стороне стола папа и Мэй, прямо напротив нее — мама. Так родители поровну делят мою сестру. Каждая трапеза — изо дня в день, из года в год — напоминает мне, что меня они любят меньше и так будет всегда.
Отец продолжает перечислять мои недостатки, я же притворяюсь, что разглядываю нашу столовую, стараясь его не слушать. На стене, отделяющей ее от кухни, всегда висели четыре свитка, изображающие четыре времени года. Сегодня их убрали, на стене остались только светлые пятна от них. Исчезли не только свитки. Раньше под потолком всегда крутились лопасти вентилятора, но в прошлом году папа решил, что слуги, обмахивающие нас во время еды, — это шикарнее. Сегодня слуг нет, и в столовой ужасно душно. Обычно комнату освещает люстра в стиле ар-деко и такие же желто-розовые стеклянные бра с гравировкой. Люстра и бра тоже куда-то подевались. Я не задумываюсь об этом, полагая, что свитки убрали, дабы их шелковые края не покоробились от сырости, слуг папа отпустил до утра по случаю свадьбы или дня рождения в их семьях, а светильники сняли на время, чтобы почистить.
Повар — ни жены, ни детей у него нет — убирает суповые чашки и приносит креветок с водяными каштанами, свинину, тушенную в соевом соусе с сушеными овощами и бамбуковыми побегами, копченого угря, блюдо с овощами «восемь драгоценностей»[2] и рис, — но из-за жары мне не хочется есть. Я бы предпочла несколько глотков охлажденного сока кислой сливы, мятный суп со сладкими зелеными бобами или мясной отвар со сладким миндалем.
Когда мама произносит: «Сегодня меня обсчитал корзинщик», я расслабляюсь. Мама так же предсказуема в перечислении своих ежедневных горестей, как и отец в своих нападках на меня. Она, как всегда, элегантна. Янтарные шпильки удерживают пучок на затылке точно в нужном месте. Фасон ее платья, темно-синего шелкового чонсама[3] с рукавами до локтя, идеально соответствует ее возрасту и положению. На запястье у нее браслет из цельного куска превосходного нефрита. Знакомый стук браслета о стол действует успокаивающе. Ее ноги перебинтованы, и многое в ней устарело не меньше, чем этот обычай. Она расспрашивает нас, что мы видели во сне, взвешивая и оценивая: к добру ли видеть воду, обувь или зубы. Она верит в астрологию и приписывает наши с Мэй недостатки и достоинства тому, что мы родились в год Дракона и в год Овцы.
Маме повезло в жизни. Ее сговоренный родителями брак с отцом кажется относительно мирным. По утрам она читает буддийские сутры, к обеду рикша отвозит ее к кому-нибудь из подруг, где до самого вечера она играет в маджонг и вместе с дамами своего круга сокрушается о погоде, лености слуг и бесполезности новейших средств от икоты, подагры или геморроя. У нее нет поводов для волнений, однако тихая горечь и непреходящая тревога пронизывает каждую историю, которую мы от нее слышим. «Счастливых концов не бывает», — часто напоминает нам она. При всем при том она красива, и ее легкая походка подобна колебанию молодого бамбука на весеннем ветру.
— Этот олух слуга из соседнего дома сегодня был так неловок с ночной вазой семейства Цо, — говорит мама. — Вся улица воняет их испражнениями! А повар… — тут она позволяет себе неодобрительно фыркнуть, — подал нам такие старые креветки, что от их запаха мне расхотелось есть.
Мы с ней не спорим, но на самом деле источник удушающего запаха — не разлитый горшок и не креветки, а она сама. Поскольку из-за отсутствия слуг с веерами воздух в комнате неподвижен, запах крови и гноя, сочащихся из-под бинтов, которыми стянуты мамины ноги, стоит у меня где-то в гортани.
Мама продолжала заполнять тишину своими сетованиями, когда ее перебил папа:
— Девочки, оставайтесь дома сегодня вечером. Мне надо с вами поговорить.
Он обращается к Мэй, которая в ответ улыбается ему в своей очаровательной манере. Мы не скверные дочери, но у нас есть планы на вечер, и они не включают в себя выслушивание нотаций о том, что в ванной мы тратим слишком много воды или не доедаем весь рис с тарелки. Обычно на улыбку Мэй папа тоже отвечает улыбкой, забывая все свои претензии, но в этот раз он лишь несколько раз моргнул и перевел взгляд своих черных глаз на меня. Я снова вжимаюсь в стул. Иногда мне кажется, что единственная присущая мне форма дочерней почтительности — это уменьшать себя перед отцом. Я считаю себя современной шанхайской девушкой и не верю во весь этот вздор насчет бесконечного подчинения, который раньше внушали девушкам. Но правда состоит в том, что и Мэй, как бы все ее ни обожали, и я — всего лишь дочери. Когда придет время, некому будет передать потомкам наше родовое имя и поклоняться нашим усопшим.[4] Мы с сестрой завершаем род Цинь. Когда мы были маленькими, наша никчемность выражалась в том, что родители не давали себе труда нас контролировать. Мы не стоили тревог или усилий. Потом случилось странное: мои родители безумно и безоглядно полюбили свою младшую дочь. Это позволило нам сохранить определенную свободу, благодаря чему на избалованность сестры закрывали глаза — как и на наше пренебрежение понятиями долга и почтения, порой очевидное. То, что в других семьях посчитали бы неуважением и дочерней непочтительностью, у нас называется «современным» и «свободным».
— Ты и гроша не стоишь, — резко говорит мне папа. — Даже не знаю, как мне…
— Пап, не придирайся к Перл! Тебе повезло, что у тебя такая дочь. А мне еще больше повезло, что она моя сестра.
Мы поворачиваемся к Мэй. В этом вся она. Когда она говорит, все слушают ее. Когда она входит в комнату, все на нее смотрят. Ее любят все — наши родители, работающие на отца рикши, миссионеры, которые учат нас в школах, художники, революционеры и иностранцы, с которыми мы познакомились в последние годы.
— Вам интересно, чем я сегодня занималась? — спрашивает Мэй. Требовательность в ее голосе так легка, что подобна ветерку от птичьих крыл.
— Я посмотрела кино в «Метрополе», а потом отправилась на авеню Жоффр купить себе туфли, — продолжает она. — А оттуда уже рукой подать до магазина мадам Гарне в отеле «Катай», где меня ждет новое платье. — В голосе Мэй сквозит упрек. — Она сказала, что не отдаст платье, пока ты не зайдешь сам.
— Девушке не требуется новое платье каждую неделю, — мягко говорит мама. — Бери пример с сестры. Дракон не нуждается во всех этих рюшах, кружевах и бантах. Перл слишком практична для подобных вещей.
— У папы же хватает денег, — парирует Мэй.
Отец сжимает зубы. В словах ли Мэй причина, или он снова собирается напасть на меня? Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но сестра опережает его:
— Сейчас только седьмой месяц, а жара уже стоит невыносимая. Папа, когда ты отправишь нас в Куньмин? Ты же не хочешь, чтобы мы с мамой заболели? Летом в городе так неприятно, горы в это время гораздо лучше.
Мэй благоразумно не упоминает меня. Я предпочитаю оставаться в тени. На самом деле ее болтовня имеет целью отвлечь родителей. Наши взгляды встречаются, сестра почти неуловимо кивает и вскакивает:
— Пойдем, Перл. Пора собираться.
Я отодвигаю стул, радуясь, что избежала отцовских поучений.
— Нет!
Папа ударяет кулаком по столу так, что звенит посуда. Мама вздрагивает от неожиданности. Я замираю на месте. Наши соседи преклоняются перед отцовской деловой хваткой. Он воплощает в себе все то, о чем могут мечтать шанхайцы и приезжие из тех, что слетаются сюда со всего мира попытать счастья. Он начал с нуля, а теперь он и члены его семьи — важные птицы. Еще до моего рождения он открыл в Кантоне контору по прокату рикш, причем сам был не владельцем, а подрядчиком — он нанимал рикш за семьдесят центов в день, отдавал внаем младшему подрядчику за девяносто центов в день, а клиенты брали их за доллар в день. Скопив достаточную сумму, он перевез нас в Шанхай и открыл там свою собственную контору. «Здесь больше возможностей», — частенько повторял он вместе с сотнями тысяч других шанхайцев. Папа никогда не рассказывал нам о том, как он разбогател или как он воспользовался открывшимися перед ним возможностями, а я не осмеливаюсь его расспрашивать. Здесь даже ближайшим родственникам не принято задавать вопросы о прошлом — люди приезжают в Шанхай потому, что хотят от чего-то сбежать или же потому, что им есть что скрывать.
Мэй все это безразлично. Я смотрю на нее и в точности знаю, что она хотела бы сказать: «Я не хочу слышать, что тебе не нравятся наши прически, не хочу слышать, что тебе не нравится, как мы оголяем руки или чрезмерно демонстрируем окружающим свои ноги. Нет, мы не хотим устроиться на „нормальную полноценную работу“. Ты, конечно, мой отец, но шум, который ты устраиваешь, показывает, что ты — слабак, и я не желаю тебя слушать». Вместо этого она склоняет голову набок и смотрит на отца так, что он не может перед ней устоять. Она выучилась этому фокусу еще в младенчестве и с возрастом довела его до совершенства. Мягкость и непринужденность ее повадки обезоруживает любого. Она слегка улыбается. Похлопывает отца по плечу, и его взгляд притягивают ее ногти, которые, как и у меня, окрашены бальзаминовым соком в ярко-алый цвет. Даже между членами семьи прикосновения хотя и не совсем запрещены, все же не приняты. В порядочных семьях не целуются, не обнимаются и не похлопывают друг друга. Поэтому Мэй точно знает, что делает, когда прикасается к отцу. Пользуясь его замешательством и смущением, она быстро отходит, и я спешу за ней. Мы делаем несколько шагов, но папа окликает нас:
— Не уходите, пожалуйста.
Мэй, как обычно, смеется в ответ:
— Мы работаем вечером. Не ждите нас.
Я поднимаюсь за ней по лестнице, а вслед нам несутся звуки родительских голосов, сливаясь в единую неодобрительную песнь. Мама ведет мелодию: «Жаль мне ваших мужей: „Мне нужны туфли“, „Хочу новое платье“, „Купи нам билеты в оперу“». Папа своим низким голосом ведет басовую партию: «Вернитесь. Пожалуйста, вернитесь. Мне надо вам кое-что сказать». Мэй не обращает на них внимания, я пытаюсь ей в этом подражать, восхищаясь тем, как она игнорирует их требования. В этом мы не похожи, как и во многом другом.
Если речь идет о сестрах — или братьях, — сравнения неизбежны. Мы с Мэй родились в деревне Иньбо, расположенной менее чем в полудне ходьбы от Кантона. У нас всего три года разницы, но сложно представить себе двух более непохожих людей. Она хохотушка — меня же часто упрекают в излишней мрачности. Она маленького роста и очаровательно пухленькая — я высокая и худая. Мэй недавно окончила школу и не читает ничего, кроме светской хроники в газетах, — я пять недель назад окончила колледж.
Первым моим языком был тайшаньский диалект, сэйяп, — на нем говорят в четырех областях провинции Гуандун, где жили наши предки. С пяти лет со мной занимались американские и английские учителя, поэтому мой английский близок к идеалу. Я считаю, что свободно говорю на четырех языках — на британском и американском английском, на диалекте сэйяп (одном из множества кантонских диалектов) и на уском диалекте (своеобразной версии путунхуа, на которой говорят в Шанхае). Я живу в космополитическом городе и потому использую английские названия таких китайских городов, как Кантон, Чунцин и Юньнань. Наши традиционные платья я называю кантонским словом чонсам, а не чаншань на путунхуа; то, что американцы называют «кузов», я на британский манер зову багажником; говоря об иностранцах, я зову их то фаньгуйцзы — «заморские черти» на путунхуа, то кантонским ло фань — «белые черти»; а Мэй я называю по-кантонски моймой — «младшая сестра», а не мэймэй на путунхуа. Моей сестре языки не даются. Мы переехали в Шанхай, когда она была еще совсем маленькой, и она так и не продвинулась в сэйяпе дальше нескольких названий блюд. Мэй говорит только по-английски и на уском диалекте. Между путунхуа и сэйяпом примерно столько же общего, сколько между английским и немецким, — родство чувствуется, но взаимопонимания нет.
Благодаря этому мы с родителями иногда пользуемся тем, что Мэй нас не понимает, и говорим на сэйяпе, чтобы подразнить ее.
Мама утверждает, что мы с Мэй не могли бы изменить свою сущность, даже если бы захотели. Считается, что Мэй присущи благодушие и безмятежность Овцы, в год которой она родилась. Овца — это самый женственный из всех знаков, говорит мама. Овца элегантна, талантлива и сострадательна. Овце нужен кто-то, кто будет о ней заботиться и обеспечивать пропитанием, одеждой и крышей над головой. Однако Овцы порой склонны буквально душить близких своей любовью. Благодаря доброму сердцу и миролюбивости Овцы ей всегда будет сопутствовать удача, но — и мама считает, что это очень важное «но», — иногда Овца склонна думать только о себе и своем удобстве.
Меня же постоянно гложет присущая всем Драконам неугасимая жажда действия. Мама часто говорит: «Твои большие ступни донесут тебя повсюду». Однако у Дракона, самого сильного из всех знаков, есть и свои недостатки. «Дракон — преданный, требовательный и ответственный знак, укротитель своей судьбы, — сказала мне как-то мама. — Но тебя, милая Перл, всегда будет подводить твоя необдуманная болтовня».
Завидую ли я сестре? Как я могу ей завидовать, когда я так ее люблю? Наше с ней общее имя — Лун, Дракон. Я — Драконова Жемчужина, а Мэй — Драконова Красота. Она предпочитает писать свое имя на западный манер, но на путунхуа «мэй» значит в том числе и «красивая», и к ней это определение относится в полной мере. Мой долг как сестры — защищать ее, наставлять на верный путь и баловать ее. Иногда, конечно, я на нее сержусь, как, например, в том случае, когда она надела мои любимые итальянские туфельки из розового шелка и испортила их под дождем. Но главное — моя сестра любит меня. Я ее цзецзе — старшая сестра. Согласно традиционной иерархии, принятой в китайских семьях, я всегда буду главенствовать, пусть даже в семье ее любят больше.
Когда я вхожу в нашу комнату, Мэй уже успела снять платье, бросив его в кучу вещей на полу. Я закрываю за собой дверь, ведущую в наш мир — мир красоток. У нас с Мэй одинаковые кровати с белыми с синей каймой льняными балдахинами с узором из глициний. В большинстве шанхайских спален обязательно есть плакат или календарь с красотками. В нашей комнате их несколько. Мы позируем для художников, специализирующихся на изображении красоток. На стенах у нас висят несколько наших любимых изображений: Мэй на диване в лимонном шелковом жакете, в руках у нее — мундштук слоновой кости с сигаретой марки «Хатамэнь»; я в горностаевых мехах сижу, обняв колени, перед озером в обрамлении колоннады, рекламируя «Радикальное решение для роскошного румянца» д-ра Уильямса (кому и продавать такое снадобье, как не девушке с румяными щеками?); и мы вдвоем в шикарном будуаре с пухлыми младенцами, символизирующими богатство и процветание, рекламируем детское порошковое молоко, чтобы показать, что мы — современные матери, которые, заботясь о своих современных отпрысках, используют самые современные изобретения.
Я пересекаю комнату и присоединяюсь к Мэй, выбирающей наряд. Наш день только начинается. Сегодня мы будем позировать З. Ч. Ли, лучшему художнику из всех, кто специализируется на календарях, плакатах и рекламах с красотками. Большинство семей были бы шокированы, если бы их дочери позировали художникам и порой возвращались домой под утро. Поначалу наши родители реагировали так же, но стоило нам начать зарабатывать деньги, как они перестали протестовать. Папа забирает наши гонорары и пускает их в оборот, говоря, что к тому моменту, когда мы встретим наших будущих мужей, влюбимся и решим выйти замуж, у нас будет приданое.
Мы выбираем сочетающиеся друг с другом чонсамы, чтобы подчеркнуть, как мы гармоничны и элегантны. Каждый, кто посмотрит на нас, ощутит нашу свежесть и непринужденность, обещающие счастье тем, кто купит рекламируемые нами товары. Я останавливаю свой выбор на персиковом шелковом чонсаме с красным кантом. Мое платье так облегает фигуру, что портной был вынужден сделать на юбке довольно смелый разрез, чтобы я могла двигаться. Ворот, грудь и правая сторона платья расшиты галунами из такого же красного канта. Мэй надевает бледно-желтый шелковый чонсам, разрисованный едва заметными белыми цветами с алыми сердцевинами. На ее платье такие же красные галуны и кант, как и на моем. Традиционный жесткий воротник на ее платье почти касается мочек ушей; короткие рукава подчеркивают тонкость рук. Пока Мэй подкрашивает брови, придавая им форму молодых ивовых листьев — длинных, тонких и изящных, — я втираю в лицо рисовую пудру, чтобы замаскировать румянец. Затем мы надеваем красные туфли на высоких каблуках и красим губы одинаковой красной помадой.
Недавно мы остригли свои длинные волосы и сделали завивку. Мэй разделяет мне волосы на пробор и гладко зачесывает их за уши, чтобы концы локонов топорщились, напоминая черные пионы. Затем я расчесываю волосы ей, укладывая кудри так, чтобы они обрамляли лицо. Мы вдеваем в уши розовые хрустальные капельки, надеваем нефритовые кольца и золотые браслеты, завершающие ансамбль. Наши взгляды встречаются в зеркале. Вместе с нами в нем отражаются плакаты с нашими изображениями. На мгновение мы задерживаемся у зеркала, любуясь собой. Мне двадцать один год, а Мэй восемнадцать. Мы молоды, мы прелестны и живем в азиатском Париже.
Мы шумно сбегаем по лестнице, торопливо прощаемся с родителями и выходим в шанхайскую ночь. Наш дом располагается в районе Хункоу, за речкой Сучжоу. Это не на территории Международного сеттльмента, но мы верим, что в случае враждебного вторжения нас защитят. Нас нельзя назвать очень богатыми людьми, но тут ведь смотря с чем сравнивать. По британским, американским или японским меркам мы едва сводим концы с концами. Однако, несмотря на то что некоторые из наших соотечественников богаче, чем многие иностранцы, вместе взятые, по шанхайским меркам мы считаемся обладателями целого состояния. Мы принадлежим к гаодэн хуажэнь — высшему слою китайского общества, которому свойственно чжун ян, поклонение всему иностранному. Это выражается как в нашей любви к кинематографу, сыру и бекону, так и в том, что мы переделываем свои имена на западный манер. Для представителей буржуазного класса — бу-эр-цяо-я — мы достаточно богаты, и семеро наших слуг по очереди обедают на крыльце, чтобы проходящие мимо рикши и попрошайки видели, что у тех, кто работает на семью Цинь, всегда есть кусок хлеба и надежная крыша над головой.
На углу улицы мы торгуемся с полуодетыми босоногими рикшами. Сговорившись о цене, мы забираемся в повозку и устраиваемся бок о бок.
— К Французской концессии, — приказывает Мэй.
Мускулы юноши напрягаются от усилия, которое требуется, чтобы сдвинуть повозку с места. Вскоре он находит удобный для себя темп, и его плечи и спина немного расслабляются. Он тянет нашу повозку, словно лошадь, я же чувствую необычайную легкость. Днем я не могу никуда выйти без солнечного зонта. Но по ночам нет нужды беспокоиться о цвете кожи. Я расправляю плечи, делаю глубокий вдох и гляжу на Мэй. Она так беспечна, что позволяет своему чонсаму развеваться по ветру, обнажая бедро. В целом мире достоинствам этой кокетки — ее смеху, чудесной коже и завораживающему голосу — не нашлось бы лучшего применения, чем в Шанхае.
Мы переходим по мосту через Сучжоу и поворачиваем направо, удаляясь от реки Хуанпу, пахнущей нефтью, водорослями, углем и нечистотами. Я люблю Шанхай. Он не похож на другие китайские города. Здесь вместо глазурованных черепичных крыш в виде ласточкиных хвостов в небеса устремляются тянь да лоу — «дома высотой до неба». Вместо круглых лунных ворот, прихотливых решетчатых окон, экранов, охраняющих от злых духов, и красных лаковых столбов здесь высятся строгие здания в неоклассическом стиле с матовым стеклом и чугунными украшениями в стиле ар-деко. Вместо бамбуковых рощ, ручьев и ивовых ветвей, опускающихся в пруды, здесь повсюду стоят европейского вида особняки с чистыми фасадами и элегантными балконами — вокруг них ровными рядами растут кипарисы, а аккуратно подстриженные газоны пестрят клумбами. В Старом городе все еще сохранились храмы и сады, но весь остальной Шанхай поклоняется богам торговли, достатка, промышленности и греха. В городе есть огромные товарные склады, беговые круги для гончих собак и лошадей, бесконечные кинематографы и клубы, где танцуют, пьют и занимаются сексом. В Шанхае уживаются миллионеры, попрошайки, гангстеры, игроки, патриоты, революционеры, художники, военачальники и семья Цинь.
Перед тем как свернуть на Бабблинг-Велл-роуд, рикша везет нас по узким переулкам, которые, однако, достаточно широки, чтобы вместить пешеходов, рикш и повозки, снабженные скамейками для перевозки пассажиров за соответствующую плату. Возчик трусит по элегантному бульвару, не страшась «шевроле», «даймлеров» и «изота-фраскини», с рычанием проносящихся мимо. Когда мы, повинуясь сигналу светофора, останавливаемся, на дорогу высыпают маленькие попрошайки, окружают повозку и дергают нас за одежду. От них пахнет смертью и упадком, имбирем и жареной уткой, французскими духами и ладаном. Громкие голоса урожденных шанхайцев, проворное щелканье счетов и грохот, с которым движутся повозки, сливаются в единую мелодию, которая говорит мне, что я дома.
На границе между Международным сеттльментом и Французской концессией рикша останавливается. Мы платим ему, переходим улицу, перешагиваем через мертвого ребенка, брошенного на обочине, находим другого рикшу, у которого есть разрешение на въезд в концессию, и говорим ему адрес З. Ч. на авеню Лафайет.
Этот возчик еще более грязный и потный, чем предыдущий. Лохмотья едва прикрывают его тело, которое все состоит из выпирающих костей. Перед тем как шагнуть на авеню Жоффр, он медлит. Это французское название, но сама улица — средоточие жизни белых русских. Над нашими головами — вывески на кириллице. Мы вдыхаем ароматы свежего хлеба и пирожков, доносящиеся из русских булочных. В клубах уже звучит музыка. По мере того как мы приближаемся к дому З. Ч., пейзаж снова меняется. Мы проезжаем мимо улицы Искателей счастья, где располагается более полутора сотен борделей. Каждый год множество Знаменитых Цветов Шанхая — самых талантливых городских проституток — попадают отсюда на обложки журналов.
Мы выходим из повозки и расплачиваемся с рикшей. Поднимаясь по шаткой лестнице на третий этаж дома, в котором живет З. Ч., я взбиваю локоны, плотно сжимаю губы, чтобы распределить помаду, и поправляю чонсам, чтобы шелк идеально струился по бедрам. Когда он открывает дверь, я в очередной раз поражаюсь тому, как он хорош: густая шапка неукротимых черных волос, худощавая фигура, большие круглые очки в оправе тонкого металла, проницательный взгляд и повадка, говорящая о полуночной жизни, артистическом темпераменте и страсти к политике. Я высокого роста, но он выше меня. Это — одна из многих вещей, которые мне в нем нравятся.
— Вы прекрасно одеты! — восклицает он. — Входите скорее!
Мы никогда не знаем заранее, для чего будем позировать. В последнее время в моду вошли женщины, готовые в любой момент нырнуть в бассейн, сыграть в мини-гольф или натянуть тетиву лука, чтобы послать в небо стрелу. Идеал — быть здоровой и спортивной. Кто лучше всех воспитает сынов Китая? Ответ: женщина, которая играет в теннис, водит машину, курит и при этом остается бесконечно доступной, изысканной и соблазнительной. Может быть, З. Ч. захочет, чтобы мы изображали, будто собираемся на полдник или на танцы? Или же он задумает написать что-нибудь вымышленное и нам придется надевать взятые напрокат костюмы? Может быть, Мэй будет Мулань, великой женщиной-воительницей, которую вернули к жизни, чтобы рекламировать вино «Пэррот»? Буду ли я изображена в виде вымышленной девы Ду Линьян, героини пьесы «Пионовая беседка», прославляющей достоинства туалетного мыла «Люкс»?
З. Ч. ведет нас к сооруженным им декорациям: это уютный уголок, в котором стоят мягкое кресло, китайская ширма искусной резьбы и керамический сосуд, украшенный бесконечным узором из узлов и побегов цветущей сливы, напоминающих о природной свежести.
— Сегодня мы продаем сигареты My Dear, — объявляет нам З. Ч. — Мэй, я бы хотел, чтобы ты села в кресло.
Когда она садится, он отступает и внимательно на нее смотрит. Мне нравится, как мягко и деликатно З. Ч. обращается с моей сестрой. В конце концов, она еще совсем юна, а ведь наше занятие не совсем подходит для девушек из хорошей семьи.
— Расслабься, — говорит он. — Как будто ты всю ночь веселилась, а теперь хочешь поделиться каким-то секретом с подругой.
Усадив Мэй, З. Ч. подзывает меня. Он кладет руки мне на бедра и разворачивает меня, усаживая на спинку кресла Мэй.
— Обожаю твой вытянутый силуэт и длинные ноги и руки, — произносит он и смещает мою руку вперед, чтобы я всей тяжестью опиралась на Мэй, нависая над ней. Повинуясь его указаниям, я слегка растопыриваю пальцы, отставив мизинец в сторону. Он на секунду задерживает свою руку на моей, затем снова делает шаг назад и оглядывает получившуюся композицию. Удовлетворенный, он дает нам по сигарете.
— Теперь, Перл, наклонись к Мэй, как будто ты только что у нее прикурила, — командует он. Я повинуюсь. Он в последний раз подходит к нам, чтобы поправить локон Мэй, и, касаясь подбородка, понуждает ее слегка повернуть голову, чтобы свет заиграл на ее скулах. Хотя он предпочитает рисовать и касаться меня — какие же это запретные ощущения! — именно благодаря лицу Мэй продаются рекламируемые нами товары, от спичек до карбюраторов.
З. Ч. подходит к мольберту. Во время позирования мы не должны говорить или двигаться, и он развлекает нас, включая патефон и рассказывая нам о том о сем.
— Перл, как ты думаешь, мы занимаемся этим ради заработка или для развлечения? — Моего ответа ему не требуется. — Уничтожит это нашу репутацию или, наоборот, прославит нас?
Я отвечаю, что дело здесь в другом. Шанхай — центр красоты и прогресса. Обеспеченный китаец может позволить себе купить то, что рекламируют наши календари. Те, у кого денег меньше, могут надеяться, что когда-нибудь приобретут эти вещи. Что же до бедняков, им остается только мечтать о подобном.
— Лу Синь так не считает, — говорит Мэй.
Я раздраженно вздыхаю. Все почитают великого писателя Лу Синя, скончавшегося в прошлом году, но это не значит, что Мэй следует рассуждать о нем, пока мы позируем. Я молчу, сохраняя требуемую позу.
— Он хотел, чтобы Китай стал современной страной, — продолжает Мэй. — Он хотел, чтобы мы избавились от ло фань и их влияния. Он порицал красоток.
— Да знаю я, — успокаивающе говорит З. Ч. Я же удивляюсь познаниям сестры. Она не из тех, кто много читает. Наверное, она старается произвести впечатление на З. Ч., и это ей удается.
— Я был при том, как он произносил эту речь. Ты бы посмеялась, Мэй. И ты, Перл. У него был календарь с вашими портретами.
— Какой именно? — нарушаю я молчание.
— Его рисовал не я. Там изображены вы, танцующие танго. Мэй прогибалась назад, а ты поддерживала ее. Весьма…
— О, я помню этот календарь! Мама страшно расстроилась, когда его увидела. Помнишь, Перл?
Я прекрасно помню, о чем идет речь. Маме дали этот плакат в магазине на Нанкин-роуд, где она обычно покупает салфетки для ежемесячных визитов красной сестрички. Она плакала, бранила нас и кричала, что мы выглядим и ведем себя как белые русские танцорки и порочим доброе имя семьи Цинь. Мы пытались объяснить ей, что календари с красотками призваны прославлять традиционные ценности и почитание родителей. Во время китайских и западных новогодних праздников такие календари раздают на специальных акциях, чтобы поощрить покупателей, или дарят постоянным клиентам. Из обеспеченных домов они переходят к уличным торговцам, которые за несколько монет продают их беднякам. Мы убеждали маму, что календарь — это важнейшая вещь в жизни каждого китайца, хотя сами в это не верили. И богачи и бедняки живут, сверяясь с положением солнца, луны и звезд, а в Шанхае еще и с приливами и отливами Хуанпу. Они не заключают сделок, не назначают свадебных дат и не сеют, не удостоверившись предварительно в благоприятности фэн-шуй. Все эти сведения можно найти в большинстве таких календарей с красотками, они служат своеобразными альманахами, где собраны сведения обо всем хорошем или дурном, что несет с собой наступающий год. Вместе с тем это недорогой способ украсить даже самый бедный дом.
— Мы приносим красоту в людскую жизнь, — объясняла Мэй маме. — Именно поэтому нас называют красотками.
Но мама отступилась только после того, как Мэй обратила ее внимание на то, что мы рекламировали рыбий жир.
— Благодаря нам дети не будут болеть! Ты должна нами гордиться.
В конце концов мама повесила календарь рядом с кухонным телефоном, чтобы записывать на наших обнаженных руках и ногах важные номера — например, разносчика соевого молока, электрика, мадам Гарне — и даты рождения слуг. Однако после этого случая мы следим за плакатами, которые приносим домой, и беспокоимся о том, какие плакаты ей могут подарить в близлежащих магазинах.
— Лу Синь утверждал, что плакаты порочны и омерзительны, — замечает Мэй, стараясь почти не шевелить губами и не переставать улыбаться. — Он сказал, что женщины, позирующие для таких плакатов, больны и источник их болезни не общество…
— …А сами художники, — заканчивает за нее З. Ч. — Он считает, что мы погрязли в декадентстве и что так революции не поможешь. Но как ты думаешь, малышка Мэй, может ли революция произойти без нашего участия? Не отвечай, сиди тихо, иначе нам придется провести здесь всю ночь.
Я рада, что наступила тишина. До Республики меня бы однажды усадили в красный лаковый паланкин и отослали к мужу, которого я в глаза не видела. Сейчас у меня уже родилось бы несколько детей — и счастье, если это были бы сыновья. Но я родилась в 1916 году, а это был уже четвертый год Республики. Женщинам запретили бинтовать ступни, их жизнь сильно изменилась. Свадьбы по сговору считаются устарелой традицией. Все хотят вступать в брак по любви. Между тем мы верим в свободу любви. Не то чтобы я свободно дарила любовь: я ее еще никому не дарила, но не отказала бы, если бы З. Ч. попросил меня об этом.
З. Ч. усадил меня так, чтобы я, склоняясь к Мэй, смотрела на него. Я сижу неподвижно и мечтаю о нашем совместном будущем. Свобода свободой, но я хотела бы, чтобы мы поженились. Каждый вечер во время позирования я вспоминаю все пышные торжества, на которых мне когда-либо случалось побывать, и воображаю свадьбу, которую отец устроит для нас с З. Ч.
Ближе к десяти часам мы слышим разносчика супа вонтон: «Горячий суп поможет вам пропотеть и остудить кожу!»
З. Ч. замирает с кистью в руках, притворяясь, что продумывает следующий мазок, и поглядывает на нас, ожидая, что мы первые не выдержим и нарушим позы.
Когда разносчик супа подходит к нашему окну, Мэй вскакивает и кричит:
— Не могу больше!
Она подбегает к окну, делает наш обычный заказ и на веревке, сплетенной из нескольких пар наших шелковых чулок, опускает разносчику миску. Он тем же способом отправляет нам суп, который мы с наслаждением поедаем. Затем мы снова занимаем свои места и возвращаемся к работе.
Вскоре после полуночи З. Ч. кладет кисть:
— На сегодня довольно. До нашей следующей встречи я поработаю над фоном. А теперь пойдем!
Пока он надевает костюм в тонкую полоску, галстук и фетровую шляпу, мы потягиваемся, чтобы разогнать кровь, поправляем макияж и прически. И вот мы снова со смехом шагаем по улице, держась за руки. Продавцы еды наперебой предлагают свой товар:
— Чищеные орехи гинкго! Пышут жаром! Крупнее не сыскать!
— Тушеные сливы с лакрицей! Слаще не бывает! Всего десять монет за кулек!
Мы проходим мимо продавцов дынь — на каждом углу предлагают самые лучшие, сладкие, сочные и прохладные дыни в городе. Устоять трудно, но мы не обращаем на них внимания. Слишком часто продавцы накачивают свои дыни речной водой, чтобы прибавить им весу. Съев даже крохотный кусочек такой дыни, рискуешь заполучить дизентерию, тиф или холеру.
Мы приходим в «Казанову», где договорились встретиться с друзьями. В нас с Мэй узнают красоток, и нам достается столик рядом с танцполом. Мы заказываем шампанское, и З. Ч. приглашает меня танцевать. Спустя пару песен я оглядываюсь на наш столик и вижу, что Мэй сидит в одиночестве.
— Может быть, потанцуешь с моей сестрой? — спрашиваю я.
— Как пожелаешь.
Мы возвращаемся к нашему столику. З. Ч. берет Мэй за руку. Оркестр начинает играть медленную мелодию. Мэй кладет голову ему на грудь, как будто желая услышать биение его сердца. З. Ч. грациозно ведет ее по танцполу. Поймав мой взгляд, он улыбается. Я переполнена типичными девичьими мечтами: наша брачная ночь, наша семейная жизнь, наши будущие дети.
— Вот ты где!
Кто-то целует меня в щеку. Я поднимаю взгляд и вижу свою школьную подругу, Бетси Хоуэлл.
— Давно ждешь? — спрашивает она.
— Мы только пришли. Присаживайся. Где официант? Надо заказать еще шампанского. Ты уже поужинала?
Бетси садится рядом со мной, мы сдвигаем бокалы и медленно потягиваем шампанское. Бетси — американка. Ее отец работает в Министерстве иностранных дел. Мне нравятся ее родители: они хорошо ко мне относятся и, в отличие от множества родителей-иностранцев, не пытаются запретить Бетси общаться с китайцами. Мы с Бетси познакомились в миссии: она просвещала китайцев, а я изучала западные традиции. Но мы не лучшие друзья: моя ближайшая подруга — Мэй, Бетси только на втором месте.
— Отлично выглядишь! — говорю я ей. — У тебя чудесное платье.
— Еще бы, мы же его вместе выбирали! Если бы не ты, я бы выглядела как корова.
Бетси едва ли можно назвать худенькой, и то, что ее мать — типичная американка, не разбирающаяся в моде, делу не помогает. Поэтому я отвела Бетси к портнихе, чтобы та сшила ей несколько приличных платьев. Сейчас Бетси выглядит очень мило: на ней узкое платье из ярко-алого атласа и брошь с сапфирами и бриллиантами. Над веснушчатыми плечами беспорядочно вьются белокурые кудри.
— Смотри, какие они милашки, — говорит Бетси, кивая на З. Ч. и Мэй.
Мы наблюдаем за тем, как они танцуют, и сплетничаем о знакомых. Когда песня заканчивается, З. Ч. и Мэй возвращаются к нашему столику. З. Ч. повезло — с ним сегод