Книга Флоренс и Джайлс читать онлайн

Флоренс и Джайлс
Автор: Джон Хардинг
Жанр: Ужасы и Мистика
Аннотация:



Джон Хардинг
Флоренс и Джайлс



Посвящается Норе
ЛЕБЕДЬ
Я знаю, что тогда стоял апрель, но на душе
декабрь метет и злится,
Лишь вспомню, как из стылой водной тьмы
подняли ту израненную птицу.
На солнце оперение сияло, текла из клюва
черная вода.
Кричать хотелось, сердце разрывалось, когда
та птица на моих глазах
Прощалась с жизнью, тихо угасала, на встречу
с Господом плыла на небеса.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
Занимательная это история, доложу я вам, из тех историй, которые не так-то просто переварить и понять, поэтому большая удача, что мне хватает слов, чтобы ее изложить. Должна признаться, хотя, может, и не следовало бы, что для девочки моего возраста запас слов у меня весьма богатый. Чрезвычайно богатый, скажем прямо. Но из-за того, что мой дядюшка — убежденный противник образования для женщин, я вынуждена скрывать свое красноречие, держать его под спудом, позволяя себе только простейшие, самые примитивные высказывания. Со временем скрытность стала моей второй натурой, а виной всему опасения, серьезнейшие опасения: заговори я вслух так, как думаю, все поймут, что я читаю книги, и тогда доступ в библиотеку для меня будет закрыт. А как я уже объясняла бедняжке мисс Уитекер (незадолго до ее трагибели на озере), такой кары я бы не смогла перенести.
Блайт-хаус[1] — громадное уродливое здание, мрачный каменный особняк с множеством комнат, таких просторных, что мой младший брат Джайлс — а он скор на ногу, чего не скажешь о его уме, — пробегает от стены до стены за три минуты, никак не меньше. Дом обветшалый, убогий и заброшенный из-за небрежения, нерадивости, а также скупости (мой дядюшка давно утратил к нему всякий интерес), дом отсыревший, гниющий, изъеденный жучком и ржавчиной, холодный и неприветливый, скудно освещенный, и оттого в нем полно темных уголков, так что даже мне — а ведь я живу в нем, сколько себя помню, — здесь порой бывает жутковато, особенно в сумерки ранними зимними вечерами.
У Блайт-хауса два сердца, горячее и холодное. Одно яркое, другое сумрачное, даже в самые солнечные дни. На кухне, где всегда пышет жаром очаг, заправляет веселая толстуха Мег, наша повариха, смешливая и вечно с руками по локоть в муке. За ней частенько приударяет камердинер Джон. Он хотел бы добиться поцелуя, но довольствуется и кусочком пышной сдобы. За соседней дверью девять месяцев в году трещит огонь в камине. Это рабочая комнатка нашей экономки. Миссис Граус почти всегда можно застать здесь: она или шьет, сидя в кресле, или роется в ворохе бумаг, пытаясь разобраться в них, чтобы, как она выражается, «понять, откуда же у них ноги растут», а потом, что кажется мне нелогичным, старается «свести в них концы с концами». Вот эти два помещения вместе и составляют первое сердце, горячее.
Сердце холодное (но не для меня, не для меня!) бьется в противоположной части дома. Никем не любимая и никем, кроме меня, не посещаемая, библиотека являет полную противоположность кухне: здесь не горит огонь, даже в знойные летние дни в ней царит прохлада, а зимой стоит пронизывающий холод, плотные шторы на окнах никогда не раскрывают, так что мне приходится воровать свечи, чтобы читать, а потом отскабливать с пола предательские капли. Длина библиотеки — сто четыре моих обутых ступни, а ширина — тридцать семь. Встань трое взрослых мужчин на плечи один другому и подними верхний руку, он с трудом дотянется до потолка. Каждый дюйм стен, кроме двери, зашторенных окон и подоконников, занят деревянными полками, и все они, от пола до потолка, плотно заставлены книгами.
Сюда не заходит прислуга, полы здесь не подметают, на них вообще не ступает нога человека, так к чему уборка? Полок тоже никто не касается, никто не двигает стремянку на колесах, со ступенек которой можно дотянуться до верхних полок. Книги на этих полках тщетно взывают, чтобы их полистали, вся комната — запыленный образчик запустения и пренебрежения.
Так было всегда (не считая эпохи гувернанток, но о ней позже), по крайней мере, так мне помнится, а я впервые попала сюда треть жизни назад, когда мне было восемь. Тогда у нас еще не было гувернантки, потому что образование считалось необходимым только для Джайлса, который младше меня почти на три года, а он был еще маловат для школы, да и для любой формы обучения. Поэтому мы были предоставлены себе. В один прекрасный день мы играли в прятки, тут-то я и толкнула незнакомую дверь, которая раньше всегда была заперта — или просто туго открывалась и потому не поддавалась мне до поры до времени. Я прошмыгнула в щель, чтобы спрятаться от брата, и обнаружила это удивительное сокровище — множество слов. Игра была забыта. Я бродила между полками, извлекая книгу за книгой, каждый раз чихая от поднятого облачка пыли. Конечно, я тогда еще не умела читать, но из-за этого они были еще притягательнее, все эти тысячи — или скорее миллионы — шифрованных строчек с непонятными значками. Многие книги содержали иллюстрации, черно-белые гравюры и красочные, с огорчительно-непонятными подписями, каждая из которых возвещала мне, сколь жалок и беспомощен пальцещупный метод.

Позднее, получив выговор за то, что я так надолго пропала и миссис Граус пришлось всех отправить на розыски, даже обмучнённую Мег и Джона, я попросила ее научить меня читать. Библиотеку я по какому-то наитию упоминать не стала. Меня напугало, когда экономка, уставив на меня пытливый взгляд, произнесла:
— А ну-ка, барышня, признавайтесь, с чего такое странное желание?
Вопрос был из тех, на которые лучше не отвечать сразу: если просто молчать, взрослые обязательно перейдут к другой теме. Им не хватает детской упрямчивости. Миссис Граус глубоко вдохнула, а потом шумно выдохнула, так что получился тяжкий вздох:
— Правду сказать, мисс Флоренс, я не совсем уверена, как на это посмотрит ваш дядя. Мне слишком хорошо известны его взгляды на образование для молодых леди. Думаю, он ответит, что сейчас не время.
— Но, миссис Граус, ему не обязательно об этом знать. Я не скажу ни одной живой душе, а если он вдруг неожиданно приедет, суну книгу за спину и спрячу за подушки на кресле. Вы могли бы заниматься со мной в своей рабочей комнате. Даже слугам не нужно ничего говорить.
Она рассмеялась, а потом снова посерьезнела и сдвинула брови:
— Простите, мисс Флоренс. Я бы с радостью, правда, но это может стоить мне места. — Она растянула губы в улыбке, что бывало с ней часто. — Но вот что я вам скажу: я немного сэкономила, так что может хватить на новую куклу. Ну, юная леди, что вы на это скажете, нужна ли вам новая кукла?
Я высказалась в пользу новой куклы: всегда лучше притвориться, будто тебя удалось подкупить. Но ее отказ помочь нисколько меня не обескуражил, напротив, только прибавил упрямства и решимости. Медленно, не без труда я стала учиться читать сама. Прокрадываясь на кухню, я воровала буквы из газет, которые читал Джон. Я показывала на какую-нибудь «с» или «б» и просила его произнести это вслух. Однажды в библиотеке мне посчастливилось выудить с полки детский букварь, и вот так, по крохам и каплям, я постепенно подобрала ключ к шифру.
Так началась моя украдчивая жизнь. В те давние дни мы с Джайлсом жили вольно, нам почти все время разрешалось играть, как и где хотим. Ограничений установили всего два. Во-первых, нельзя подходить к старому колодцу, хотя тот все равно накрыт тяжелыми досками и завален камнями, слишком тяжелыми, чтобы мы могли их приподнять. Во-вторых, нам запрещалось приближаться к озеру, очень глубокому в некоторых местах. Что ж, взрослые вечно боятся того, что не представляет никакой опасности само по себе, если только не вмешается чья-то злая воля или не будет допущено преступное небрежение. Да, эти самые осторожные взрослые оказались удивительно беспечны, когда нам, детям, действительно грозила беда. И неудивительно, ведь они, в отличие от нас, хотя и тешат себя сказками о призраках и упырях, обитающих в доме, давным-давно перестали прислушиваться к необъяснимым шагам в темноте.
Отвлекаясь, скажу, что братец мой не слишком богато одарен талантами, но в одном на него можно положиться — он умеет хранить секреты. Когда я привела Джайлса в библиотеку, книги его мало увлекли, хотя цветные изображения птиц и бабочек могли занять на час-другой. Однако ему очень нравилось лазать вверх-вниз по стремянке, забираться на полки или прятаться за шторами, а еще он мог поиграть снаружи. Джайлсу можно было доверять: несмотря на юный возраст, он ни за что не побежал бы к озеру и не попался бы на глаза миссис Граус.
Я тем временем проводила часы за книгочейством и страницеглотанием, а поскольку мое отсутствие, в дневное время никому в глаза не бросавшееся, могло быть замечено вечером, спальня моя стала убежищем для тайком пронесенных книг. Когда Джайлсу исполнилось восемь лет и его отослали в школу, я целиком посвятила себя книгам, окончательно забросив все прочее. Я могла приходить и уходить, когда захочу; в этой части дома редко кто появлялся, так что я осмелела и не боялась, что кто-то увидит меня входящей в библиотеку или выходящей из нее, и не опасалась нарушить покой обитающей там пыли. Так я проглотила «Историю упадка и падения Римской империи» Гиббона, романы сэра Вальтера Скотта, Джейн Остин, Диккенса, Троллопа, Джордж Элиот, стихи Лонгфелло, Уитмена, Китса, Вордсворта и Кольриджа, рассказы Эдгара Аллана По — все они там имелись. Но был один писатель, который затмил их всех. Шекспир, разумеется. Начала я с «Ромео и Джульетты», перешла к историческим хроникам и сама не заметила, как прочла все остальное. Я проливала слезы над королем Лиром, немного побаивалась Отелло и до ужаса страшилась Макбета. Гамлета я просто обожала. Сонеты заставляли меня рыдать. Помимо всего прочего, я влюбилась в пятистопный ямб — страсть не вполне обычная для одиннадцатилетней девочки.
Больше всего в Шекспире меня привлекало его вольное и непринужденное обращение со словами. Казалось, если ему не удавалось сразу подыскать нужное слово, чтобы выразить свою мысль, он его просто создавал. Он сочинял язык, как менестрель — песню. В этом отношении ни один писатель ему в подметки не годился. Когда я вырасту и сама стану писателем — а я знаю, что так и будет, — я надеюсь, что и сама смогу нашекспирить кое-какие слова. Собственно, я и сейчас уже иногда упражняюсь в этом.
Больше всего мне хотелось увидеть Шекспира на сцене, но отсюда до самого Нью-Йорка нет ни одного театра, отчего мое желание совершенно обезнадеживалось. Прошлым летом, незадолго до того, как Джайлса отправили в школу, к нам явились с визитом люди, жившие в доме по соседству, Ванхузеры. Оказалось, у них имеется сын, года на два постарше меня, единственное дитя, и им не хотелось, чтобы он скучал. Большую часть года они жили в Нью-Йорке, сюда же, за сотню миль, приезжали только на лето, спасаясь от зноя большого города. Молодого человека здесь некому было развлекать, и потому он очень обрадовался, обнаружив меня. Печальноокий молодой человек находился тут же, с ними, и не сводил с меня глаз.
После чая миссис Граус предложила мне показать Теодору озеро. Так неудачно сложилось, что Джайлс в тот день маялся головной болью и лежал в постели. Братец у меня настолько же болезненный, насколько я здорова, его хворей хватит на нас обоих, ну а мне некогда валяться без дела, столько всего нужно осмотреть и расследовать. Сейчас, когда Джайлса с нами не было, юный Ванхузер на время прогулки заполучил свободу действий. Он мне ужасно докучал, потому что ему вдруг пришло в голову поцеловать меня в щечку. У меня такого желания вовсе не возникало, потому что, хотя я и была ненамного младше Джульетты, да только — вот беда! — юный Ванхузер нисколько не напоминал Ромео: большая голова, круглые глаза навыкате, будто им тесно в глазницах. Словом, он скорее походил на гигантского жука. И еще: я высокая для своего возраста, но Теодор оказался даже еще выше и при этом вполовину худее. Он возвышался надо мной, как каланча, а я не выношу, когда на меня смотрят сверху вниз, так что он мне совсем не понравился.
Я опустилась на каменную скамью у озера, он было устроился подсядышком, но я быстренько отодвинулась от гостя подальше — я так от него устала, что уже приготовилась вскочить и удрать. Однако тут он вскользь заметил — кажется, в ответ на то, что я упомянула Шекспира, — что видел в театре «Гамлета». Навострив уши, я выпрямилась и посмотрела на Теодора другими глазами. Что ж, по крайней мере, мальчишка не такой уж невежда, каким показался при первом знакомстве. Я почувствовала здесь какие-то новые возможности. Чтобы проверить, я предложила ему сделку. Так и быть, сказала я ему, я позволю поцеловать себя, если уж ему так хочется, но с одним условием: он должен написать любовное стихотворение.
Теодор извлек блокнот и карандаш и прямо сразу, не откладывая дела в долгий ящик, что-то нацарапал, обкаракулив целую страницу. Не успела и я глазом моргнуть, а он уж вырвал листок и протянул мне. Это меня впечатлило, что и говорить, однако вы, наверное, уже и сами догадались, что случилось потом. Глупая девчонка, я надеялась, что он расцветит для меня этот день, в самом деле решила, что он сможет. А он меня провел, обманул. Силой вырвав поцелуй в щеку (он настаивал на том, что заслужил его), Теодор убежал, а я осталась плакать на берегу озера. Меня до глубины души оскорбил не столько поцелуй, сколько кошмарная так называемая поэма. Вот как заканчивались вирши Ванхузера (можете догадаться и об остальном):
Готов я написать поэму и романс,
Чтобы, поцеловать красавицу Флоранс!
2
Джайлса отослали в школу прошлой осенью, когда ему исполнилось восемь — совсем немного, однако это соответствовало возрасту других мальчиков в его классе, живших в таких же отдаленных местечках, как Блайт, где также не было собственной приличной школы. На двуколке мы отвезли братца на вокзал, Джон, миссис Граус и я, чтобы посадить на поезд до Нью-Йорка, где его должны были встречать школьные учителя. Там все поплакали, по крайней мере плакали мы с миссис Граус, а Джон изо всех сил старался не разнюниться, но проигрывал сражение с дрожащей нижней губой. Сам Джайлс веселился и хохотал. Он ни разу еще не ездил на поезде, вот и радовался поездке, а в будущее детским простым умишком не заглядывал. Усевшись, он вертелся на скамейке, махал и посылал нам сквозьоконные улыбки, а я, прикусив губу, изо всех сил старалась весело улыбаться в ответ. Это было очень трудно, и я даже обрадовалась, когда поезд наконец тронулся и Джайлс скрылся в облаке пара.
Домой я возвращалась в тоске. Всю жизнь мы с Джайлсом были неразлучны; мне казалось, что я потеряла ногу или руку. Каково-то ему там придется, беззащитному, когда рядом не будет меня, ведь я, только я одна знала и понимала все его маленькие слабости и любила его за них. Хотя у меня и не было опыта общения с другими мальчиками, кроме Джайлса и глупого Ванхузера, из книг я знала, как бессердечно относятся они друг к другу, особенно в таких школах-пансионах, какими жестокими могут быть. Только представив себе, как моего маленького Джайлса изводят разные флэшмены,[2] я снова начала рыдать, а ведь только-только сумела взять себя в руки. Когда мы приблизились к Блайт-хаусу и двуколка свернула с дороги на длинную аллею, по сторонам которой росли могучие дубы с множеством грачиных гнезд, на сердце стало совсем тяжко: так трудно было мне представить, как я буду выносить эту свою новую, искалеченную, безджайлсовую жизнь.
Большинству девочек моего возраста и моего положения давным-давно наняли бы гувернантку, но я понимала, что для меня это исключено. Хитроумно подстроенные беседы с миссис Граус, пара намеков, брошенных Джоном, да подслушанная болтовня прислуги помогли мне примерно понять, в чем причина. Мой дядюшка (а он в молодости был очень хорош собой, можете сами убедиться, посмотрев на его портрет маслом, что висит на повороте парадной лестницы) вроде состоял когда-то в браке, а если и не был женат, то, по крайней мере, помолвлен или уж точно сильно влюблен в некую юную даму — и так продолжалось несколько лет. Дама, ослепительная красавица, была дяде неровня, ниже его по образованию и воспитанию, но поначалу это его не заботило. Казалось, впереди у них безоблачное будущее, но вот однажды она вбила себе в голову (а возможно, это сделал сам дядюшка), что должна учиться, чтобы разделить с ним не только любовь, но и интеллектуальные и духовные радости. И молодая дама тут же записалась на несколько учебных курсов в один из колледжей Нью-Йорка.
Вы и сами можете легко догадаться, что случилось потом. В городе ее окружили и закружили книги, и музыка, и поэзия, и театр, и философия, и разные идеи, так что довольно скоро она понеслась под откос — возможно, стала пить, курить и предаваться всевозможным запретным радостям… Словом, закончилось все тем, что она решила, будто теперь превосходит умом и образованием моего дядю, стала смотреть на него свысока, а потом, разумеется, ушла к другому. Не помню точно, что из этого я и впрямь узнала и подслушала, а что допридумывала сама, но мне кажется, что именно так все и было.
Вот потому-то дядюшка стал яростным противником женского образования. Да и сам он основательно обескультурился, насколько я могла судить. Он закрыл Блайт-хаус, предоставил библиотеке плесневеть и гнить, а сам переехал в Нью-Йорк, где у него наверняка не было — не могло быть! — такого же количества книг. Я никогда не видела дядю и понятия не имела, как он проводит там время без книг, но часто фантазировала: вот он сидит в огромном кресле, с бренди и сигарой, с ввалившимися глазами на некогда красивом, а теперь трагически опустошенном лице, и, уставившись в пространство невидящим взглядом, без конца вспоминает, как образование испортило его возлюбленную и разрушило всю его жизнь. А я одиноко бродила по громадному пустынному дому, распахивала двери, поднимала пыль в необитаемых спальнях. Иной раз, растянувшись на кровати, я воображала себя тем человеком, который когда-то спал на ней. Так я постепенно населяла дом призраками, целым семейством, а когда сверху доносились непонятные звуки, я и не думала, что это мыши. Мне виделась маленькая девочка, похожая на меня, какой я была когда-то. Я представляла, как она, в нарядном белом платьице, с бледным личиком, кружится в танце на голых досках чердака.
Размышляя об этой маленькой девочке, в реальность которой я уже начинала верить, потому что в Блайт-хаусе, заброшенном и малолюдном, наверняка было множество призраков, я всякий раз невольно вспоминала игры, в которые мы прежде играли с Джайлсом. Чтобы не плакать, я старалась занимать себя и искала новые местечки, где мы с Джайлсом станем прятаться, когда он вернется на каникулы. Когда же это надоедало — а так случалось все чаще, — я зарывалась в книги в библиотеке, этом холодном сердце дома, которое мало-помалу становилось моим.
Как-то утром я удобно устроилась — помню это как сейчас — с «Тайнами Удольфо».[3] Прошло, как мне показалось, часа два или три, и я почти уже дочитала книгу, как вдруг услышала за окном мужской голос — он кого-то звал. Надо сказать, что в Блайт-хаусе звук человеческого голоса снаружи вообще большая редкость, потому что вне дома случалось работать только Джону, а у него, в отличие от меня, не имелось привычки разговаривать с самим собой. Обычно вокруг царила тишина, особенно после того, как уехал Джайлс и прекратились наши шумные игры, так что нужно было бы сразу насторожиться и пойти разузнать, в чем дело. Но я была так захвачена готической историей, что шум меня не заинтересовал, а только вызвал раздражение. Постепенно голос стал удаляться и затих где-то, а может, его унес осенний ветер, набиравший силу. Я проглотила еще несколько страниц и тут услышала шаги на лестнице, шаги нескольких человек. Они становились громче, приближались, направлялись ко мне, потом снова раздался голос, но на сей раз в доме. Это был голос Мэри, служанки, она звала: «Мисс Флоренс! Мисс Флоренс!» И тут дверь библиотеки распахнулась — это Мэри отворила ее, вновь и вновь выкликая мое имя.
Я так и замерла. К счастью, сидела я в большом кресле, повернутом к двери высокой спинкой, и это делало меня невидимой — при условии, разумеется, что непрошеный гость не углубится в библиотеку. Сердце колотилось у меня в груди. Если меня обнаружат, жизнь будет кончена. Не видать мне больше книг.
Затем раздался голос Мег:
— Да нету ее здесь, дурочка ты. Что бы ей тут делать? Да ей бы никогда этого и не позволили.
Я тихонько взмолилась, чтобы они не заметили книг с моими отпечатками на седых корешках, моих следов на пыльном полу.
— Да, пожалуй, ты права, — отвечала Мэри, — но должна же она быть где-то.
Звук закрывающейся двери. Звук выдыхаемого Флоренс воздуха.
Я осторожно прикрыла книгу и аккуратненько поставила ее на ту полку, откуда взяла. Прокравшись к двери, я прижалась к ней ухом и прислушалась. Ни звука. Проворно и тихо, как мышь, я приоткрыла дверь, выскочила, прикрыла ее за собой и припустила бегом по коридору, чтобы оказаться как можно дальше от своей святыни, если меня обнаружат. Я пробиралась к кухне, недоумевая, с чего бы поднялась такая суматоха. Должно быть, что-то случилось, раз меня начали искать.
Из гостиной доносились голоса, а я на цыпочках прошла мимо и юркнула в кухню. Мое появление прервало оживленную перепалку между Мег и молодой служанкой Мэри. Услышав, что дверь открывается, они обе замолчали и уставились на меня изумленно, но и с облегчением.
— Ох, слава богу, вы нашлись, мисс Флоренс, — сказала Мег, отряхивая с себя муку и вытирая о передник руки. — Где же это вы столько времени пропадали, а, юная леди? — Она кивнула головой в сторону больших часов, висевших на стене напротив плиты.
Мои глаза последовали за ее кивком. Циферблат утверждал, что сейчас пять минут четвертого.
— Б-быть того не может, — промямлила я. — Часы спешат, наверное. Неужели уже так поздно?
— Часы-то идут верно, барышня, — отрезала Мег, — а вот с вами что приключилось? Ох, и влетит вам от миссис Граус, мы же весь дом вверх дном перевернули. Где ж это вы были, осмелюсь спросить?
Но не успела я ответить, как за спиной раздались шаги, и, обернувшись, я оказалась лицом к лицу с миссис Граус.
— М-миссис Г-граус, п-простите, — забормотала я, но осеклась.
Ее лицо, розовощекое, покрытое настоящей картой Миссисипи со всеми притоками — сеточкой больших и мелких сосудов, — расплылось в широкой улыбке.
— Ничего, дорогая моя, не сейчас, — ласково отозвалась она. — У вас гость.
Повернувшись, она вышла в коридор. Я приросла к месту. Гость! Кто бы это мог быть? Я не могла себе представить. Разве что… мой дядюшка! Я никогда его не видела и почти ничего о нем не знала, кроме того, что, судя по портрету, он был очень красив — это подтвердила и мисс Уитекер, когда появилась у нас.
Миссис Граус помедлила в коридоре и повернулась ко мне:
— Что же вы, барышня, идемте, не следует заставлять его ждать.
Его! Это наверняка дядюшка! Наконец-то я смогу расспросить его обо всем, задать все свои вопросы. О моих родителях, о которых миссис Граус, как она утверждала, ничего не было известно, потому что и она, и слуги приехали в Блайт-хаус уже после их смерти. О моем обучении. Возможно, увидев меня, настоящую живую девочку из плоти и крови, он смягчится и позволит мне гувернантку или, по крайней мере, книги. Возможно, я сумею его очаровать, показать, что я другая и совсем не похожа на ту, на женщину, так дурно распорядившуюся своей образованностью.
Миссис Граус встала в дверях гостиной и поманила меня рукой. Я услышала в комнате кашель. Из-за этого я чуть не закашлялась сама. Взволнованная, я вошла и остановилась как вкопанная:
— Тео Ванхузер? Что вы здесь делаете? Почему вы не в школе?
— Астма, — сконфуженно ответил он, а потом ликующе: — У меня астма!
— Я… я не понимаю.
Он подошел и улыбнулся:
— У меня астма. Вот меня и отправили домой из школы. Мама решила послать меня сюда на поправку. Ей кажется, что здесь, на свежем воздухе, я почувствую себя лучше.
Миссис Граус ворвалась в комнату:
— Разве это не прекрасно, мисс Флоренс? Я знала, что вы обрадуетесь. — Она повернулась к Тео: — Не тому, конечно, что у вас астма, мистер Ванхузер, а тому, что вы нас проведали. Мисс Флоренс совсем было загрустила с тех пор, как мастер Джайлс уехал в школу, слоняется по нашему дому совсем одна. Вместе вам будет повеселее.
— Я смогу приезжать каждый день, — заявил Тео. — Если вы позволите, конечно.
— Н-не знаю, — неуверенно протянула я, — я могу быть… занята.
— Заняты, мисс Флоренс, — вмешалась миссис Граус. — Чем же это, скажите на милость, вы будете так заняты? Вы даже и шить-то не умеете.
— Стало быть, мне можно приходить? — обрадованно заключил Тео и одарил меня улыбкой. — Вы позволите мне проведывать вас?
Он стоял, держа в руках шляпу, и теребил пальцами ее поля. Мне ужасно хотелось плюнуть ему в глаза, но об этом не могло быть и речи.
Я кивнула:
— Хорошо, но только после обеда.
— Здорово! — просиял он и тут же зашелся в кашле, который не проходил довольно долго, пока Тео не вытянул из кармана тужурки металлическую бутылочку с резиновой грушей на горлышке, похожую на флакон духов. Он направил грушу себе в лицо и нажал. Легкое туманное облачко вырвалось из флакона, влетело прямо в его открытый рот, и это, как мне показалось, успокоило приступ.
Я с любопытством переводила взгляд с него на бутылочку.
— Туласи и ма-хуан, — пояснил Тео, — это изобретение доктора Бредли.
Я озадаченно смотрела на него.
— Первое вещество получают из листьев базилика священного, второе — эфедра, ее издавна применяют при астме китайцы. Остроумная идея доктора Бредли состоит в том, чтобы соединить их в жидкой форме и впрыскивать в горло больного. Он пока еще экспериментирует, и я — его первый пациент. Кажется, действительно помогает.
Последовало долгое молчание, пока до Тео медленно доходило, что затронутая тема не настолько интересна для меня, как для него. Затем, закарманив флакон, пучеглазый гость ухитрился уронить шляпу; они с миссис Граус одновременно нагнулись за ней, столкнулись лбами, отчего он снова начал кашлять и хрипеть. Когда наконец приступ прекратился и Тео вновь обрел способность крутить в руках шляпу, он слабо улыбнулся и спросил:
— А можно мне прямо сейчас нанести вам визит? Ведь, в конце концов, время как раз подходящее, после обеда.
— Может, после вашего, — ответила я, — но не моего. Я сегодня еще не обедала.
И, развернувшись, я выскочила из гостиной, гордо подняв голову и надеясь, что, избавившись от Тео, не налечу на миссис Граус, которой захочется-таки узнать, где я провела все утро.
3
Внезапно моя жизнь стала ужасно неуютной. Она серьезно осложнилась. Во-первых, нужно было следить, чтобы снова не опоздать к столу: в следующий раз меня могли обнаружить, со всеми вытекающими из этого последствиями. Но проще было озаботиться этим вопросом, чем решить его: у меня не было часов. Запоздало обедая в тот день, когда миссис Граус была так захвачена визитом Тео Ванхузера, что забыла расспросить, где я пропадала, я вспомнила кое о чем в библиотеке, что могло бы снять с меня эту заботу. Поэтому после еды я снова улизнула и отправилась туда.
Так и есть, в темном углу, молчаливые и незаметные, стояли напольные часы в деревянном футляре. Большие, выше меня ростом, хотя и не такие длинные, как Тео Ванхузер, чьи ежедневные визиты, впрочем, могли затмить даже радость от находки часов. Я опасливо открыла футляр — мне не раз приходилось видеть, как Джон обращается с другими часами в доме, — и попыталась найти ключ. Вначале я было решила, что мне не повезло, но, получше пошарив рукой внутри, услыхала звяканье и тут же наткнулась мизинцем на крючочек — на нем и висел ключ. Вставив его в дырочку на циферблате, я повернула его, помня, что нужно остановиться, едва почувствую сопротивление: Джон как-то рассказывал, что, перетянув пружину, часы можно убить.
Уходя из кухни, я заметила время и теперь накинула пятнадцать минут, посчитав, что примерно столько у меня ушло на путь до библиотеки и поиски ключа. Часы приятно громко затикали, и я порадовалась, что теперь буду чувствовать себя не такой одинокой. Теперь здесь буду я, книги и нечто, напоминающее биение дружеского сердца, пусть даже только ритмом. Приятно было к тому же, что это не Тео Ванхузер.
Впрочем, не успели часы помочь мне справиться с одной проблемой, как породили новую. Они тикали так громко, что если бы кто-то заглянул в библиотеку, случайно или разыскивая меня, то сразу услышал бы их. А услышав, задал бы себе вопрос: кто и почему заводит здесь часы? Я пожала плечами, стараясь отогнать тревогу. Будь что будет. Мне необходимо знать время, когда я сижу здесь с книгой, иначе меня все равно разоблачат. Кроме того, до сих пор, за все мои библиотекочасы, даже библиотекогоды, сюда никто не заглядывал, и казалось маловероятным, что сейчас визиты участятся. Если это случится, будет очень жаль, но я была вынуждена рискнуть.
К вечеру похолодало, выпал первый осенний снег. Любуясь им, я ликовала в надежде, что непогода испугает Тео Ванхузера и он к нам не явится. Конечно, если эта астма такая серьезная напасть, что освободила его от школы, разве не должна она удержать его дома в снег? Я скрестила пальцы и представила Тео, пытающегося астмовыкашлять строфу-другую скверных стишков.
Снег подарил мне надежду на спасение, но зато кое-что и осложнил. Точнее, это случилось из-за похолодания. Я никогда подолгу не бывала в библиотеке зимой — потому, что там не было камина и стоял холод, а еще потому, что с Джайлсом нам было не скучно где угодно. Я храбро попыталась было продолжать, уж очень влекло меня чтение, но пальцы заледенели так, что стало трудно переворачивать страницы, да и мозги тоже совершенно окоченели. Я выскользнула из комнаты и по задней лестнице поднялась на верхний этаж. Там я обнаружила спальню с обеспостеленной кроватью, не покрытой ничем, кроме покрывала из пыли. Зато стояла она на дубовом ящике для постельного белья, и в нем я нашла целых три толстых одеяла. Разумеется, переносить их в библиотеку было очень рискованно: попадись мне кто по пути, я и сама не знаю, как стала бы объясняться. Одеяло ведь не книжка, такой сверток не спрячешь под платье.
Однако без одеял все равно пришлось бы прекратить чтение, и я отважилась. Я решила отнести сразу все три одеяла, ведь и одно было так же невозможно спрятать, как три, значит, чем меньше одеяльных походов я совершу, тем меньше риск. Груз был тяжелым и неудобным, три одеяла составляли высокую стопку, и поверх нее я едва видела, куда иду. И все же я выбралась из комнаты и прикрыла за собой дверь, ловко зацепив ее ногой. Я спустилась на половину лестничного пролета и уже собиралась повернуть, как вдруг внизу явственно скрипнула ступенька. Я чуть не выронила ношу. Поворачиваться и бежать не имело смысла — все равно поймают. Мне ничего не оставалось, как стоять и ждать своей участи. Я задержала дыхание, пытаясь расслышать, что делается внизу. Но второго шага на лестнице я так и не дождалась. Вместо него раздался голос Мэри. Она разговаривала сама с собой (ага, подумала я, значит, не я одна этим грешу!).
— Ну, и куда же я подевала эту чертову штуку? А ведь уверена была, что положила ее в карман. Вот досада, видать, забыла, придется возвращаться.
Лестница благодарно застонала, освобождаясь от тяжести ее ноги, а потом я услышала сердитые шаги, торопливо удаляющиеся по коридору. Выждав минуту, пока шаги не стихли, я опрометью слетела вниз и шмыгнула в дверь библиотеки.
Там я сдвинула два больших кожаных кресла сиденьем к сиденью, постелила на них два одеяла, а третье натянула на высокие спинки, так что получился полог. Я представила, что это моя собственная кровать с балдахином, хотя, честно говоря, сходства почти не было. Уходя из комнаты, я снова расставила кресла, сложила одеяла и спрятала их за шезлонгом. Если кто-то все же заглянет в библиотеку, он может не обратить внимание на тикающие часы, а если и заметит, не догадается, что это как-то связано со мной. В конце концов, часы имелись почти во всех комнатах — привычнейший предмет, такие обычно не бросаются в глаза. А вот гнездо под пологом любому покажется подозрительным и обязательно наведет на мысль обо мне. Придется каждый день сооружать его заново.
Отныне мои дни протекали по-новому. С утра я, угнездившись в креслах, проводила время с книгами, пока часы не отбивали три четверти первого. Тогда я выбиралась из гнезда и, вышмыгнув из комнаты, спешила на обед. Но, после того как Тео Ванхузер начал приходить каждый день, у меня возникли и послеобеденные проблемы. Я никак не могла узнать заранее, когда именно он явится. Как я ни старалась договориться с ним о времени визита, ничего не выходило: долговязый сосед оказался весьма ненадежным. Он извинял себя тем, что занимается с учителем и сам зависит от его прихотей.
Итак, предположим, я отправлюсь в библиотеку, а юный Ванхузер явится, как раз когда я буду там, — это не менее опасно, чем пропущенный обед. Меня начнут искать и либо сразу раскроют мое тайное убежище, либо позднее подвергнут допросу. С другой стороны, если я останусь в гостиной или на кухне и буду дожидаться Тео, а он приедет поздно, я лишу себя драгоценных часов, которые могла бы провести за чтением.
Вот так мне и пришлось поступать в первые визиты Ванхузера. Я бесцельно тратила время, глядя в окно на заснеженную дорогу или раскладывая пасьянс. Ужаснее всего было то, что на меня обратила внимание миссис Граус, и удивилась, как это она раньше не заметила, что я не знаю, чем себя занять. Хорошо еще, что ей не пришло в голову, что я давно играю с ней в хитрую игру под названием «с глаз долой — из сердца вон». Теперь же она начала уговаривать меня заняться чем-нибудь полезным, например поучиться шить. Однажды она даже усадила меня за шитье и стала морочить голову рассказом о стежках. Я уже испугалась, что вот-вот сойду с ума.
Где-то я читала, что от скуки порой рождаются прекрасные идеи. Так вышло и со мной. Скоро я поняла: ошибка заключается в том, что чтение я непременно связываю с библиотекой. А между тем читать можно в каком-нибудь укромном месте, где бы меня никто не видел и откуда я видела бы аллею, ведущую к дому, чтобы сразу заметить приближение Тео Ванхузера. Сказано — сделано. В Блайт-хаусе имеются две башни, по одной в конце каждого крыла здания. Построенные в псевдоготическом стиле, с зубчатыми стенами и бойницами, они напоминают древние крепости. В эти башни давным-давно никто не наведывался. Подозреваю, что фальшивыми крепостями не особо пользовались и с самого начала, уж очень неудобной была их планировка. У башен имелись собственные лестницы, которые не соединялись с центральной, так что до верха каждой башни можно было добраться только с ее первого этажа. Стало быть, нельзя было просто перейти из комнаты на втором этаже башни в соседнюю комнату на втором этаже дома. Для этого приходилось сначала спуститься вниз, перейти к другой лестнице, ведущей к основной части дома, и снова подняться. Зато у башен имелось важное преимущество — с них открывался превосходный вид на подъездную аллею. Я смекнула, что с верхнего этажа любой из них наверняка видна извилистая аллея от начала до конца. Башни, конечно, всегда воспринимались как украшение, и только, а в западную нам с Джайлсом ходить и вовсе не разрешали, поскольку она обветшала и давно нуждалась в ремонте, который, учитывая прижимистость дядюшки, сделать так и не собрались. Потому-то я была вполне уверена, что туда вообще никто никогда не заглядывает. Если удастся пробраться туда незамеченной, я смогла бы читать, время от времени поглядывая на дорогу. Кроме того, у западной башни имелось еще одно великое достоинство: лишь короткий коридор да один лестничный пролет отделяли ее от библиотеки. Бесценно, ведь оттуда мне и предстояло переносить книги.
Итак, на следующий день, вооружившись парой книг, чтобы коротать послеобеденное время за чтением и ожиданием Ванхузера, я в должное время отправилась в восточную башню, и только затем, чтобы у ее подножия все мои надежды с треском рухнули. Строя свои планы, я кое-что совершенно упустила из виду. Вход на лестницу был наглухо забит толстенными, как половицы, досками, приколоче